Спорт Автомобильный
Формула-1. Марк Уэббер победитель Гран-при Монако
Михаэль Шумахер: "Не стоит лишний раз переживать из-за того, чего не можешь изменить"
Пол Хэмбри: "Думаем, в гонке в Монако многие пилоты будут применять стратегию двух пит-стопов"
Спорт Водные виды
Одесский яхтсмен Станислав Тризна будет представлять Украину на Kaliakra Cup
В Ставрополе прошла первая в истории города парусная регата
В Киеве прошла парусная регата по случаю Дня города
Спорт Гимнастика
Дмитрий Баркалов завоевал серебро в вольных упражнениях на чемпионате Европы по спортивной гимнастике
Мария Стадник и Юлия Раткевич стали победительницами турнира в Германии
Гандболисты сборной Беларуси во второй раз обыграли команду Украины
Спорт Гольф
Пунта-Кана признана лучшим гольф-курортом Карибского бассейна и Латинской Америки
Одли Харрисон вернулся в ринг с досрочной победой
Спорт Фехтование
Драка в милицейской машине
<<   Май, 2012   >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1 2 3 4 5 6
7 8 9 10 11 12 13
14 15 16 17 18 19 20
21 22 23 24 25 26 27
28 29 30 31  
Спорт: Бадминтон за сегодня

Архив рубрики

октябрь 2012
сентябрь 2012
август 2012
июль 2012
июнь 2012
май 2012
апрель 2012
март 2012
февраль 2012
январь 2012
декабрь 2011
ноябрь 2011
октябрь 2011
сентябрь 2011
август 2011
июль 2011
июнь 2011
май 2011
апрель 2011
март 2011
февраль 2011
январь 2011
декабрь 2010
ноябрь 2010
октябрь 2010
сентябрь 2010
август 2010
июль 2010
июнь 2010
май 2010
апрель 2010
март 2010
февраль 2010
январь 2010
декабрь 2009
ноябрь 2009
октябрь 2009
сентябрь 2009
август 2009
июль 2009
июнь 2009
май 2009
апрель 2009
март 2009
февраль 2009
январь 2009
декабрь 2008
ноябрь 2008
октябрь 2008
сентябрь 2008
август 2008
Новости разведки и контрразведки (Москва) , N009-010 27.5.2004
       О КЕЛДЫШЕ, ПЕТРОВСКОМ, ТИХОНОВЕ, ХОХЛОВЕ, И ДРУГИХ....
       Поздравляем!
       22 мая 2004 года Елене Борисовне Козельцевой исполнилось 90 лет!
       Редакционный совет сердечно поздравляет Елену Борисовну с юбилеем, желает крепкого здоровья, долгих лет жизни. Более 40 лет она отдала службе в органах госбезопасности страны. В 1941-1942 гг. являлась оперуполномоченным Особого отдела кавалерийстского корпуса генерала А. Доватора, в 1942-1943 гг. - в Белорусском штабе партизанского движения. В1943-1948 гг. - куратор ЦАГИ, а с 1948 г. и до ухода в отставку в 1980 году старший куратор МГУ им. Ломоносова. Дважды почетный сотрудник КГБ СССР, полковник в отставке Е.Б. Козельцева награждена орденами Красной звезды (1952 г.), Октябрьской Революции (1977 г.), медалью "За оборону Москвы". Ниже публикуем воспоминания Е.Б. Козельцевой.
       Почему я так долго молчала? Шли юбилеи моих друзей, известных ученых, выходили посмертные воспоминания о Келдыше. Но я нигде не выступала. Слишком многое связывало меня с этими людьми, и я хранила память о них. Но когда я посмотрела отличную телевизионную передачу известного журналиста Млечина о М.В. Келдыше, я поняла, что дальше молчать не имею морального права.
       В отдельных выступлениях проскользнули мысли, что академик покончил жизнь самоубийством и тайну своей смерти унес с собой. Я не хочу, чтобы об этом замечательном ученом, истинном сыне России возникали всякие домыслы. Он не заслужил этого. Единственная тайна, которую он унес с собой, это то, что наши медики, зная о его тяжелом заболевании, не организовали постоянного наблюдения за его состоянием и дали ему возможность скоропостижно умереть. Но об этом позже.
       Я была последней, с кем он говорил, живым свидетелем его последнего дня. Я хочу об этом рассказать, чтобы поставить точку в том, как ушел из жизни этот великий ученый.
       Чтобы рассказать обо всем, мне необходимо вернуться в прошлое. Тогда будет понятно, как возникла та удивительная дружба, что связывала меня с Мстиславом Всеволодовичем долгое время. Это было очень давно, я жила вместе с бабушкой в одном из городов средней России. Жили бедно, иногда даже голодали, и мне пришлось, не достигнув совершеннолетия, думать о том, как добыть средства к существованию. В один из дней я пошла к военному заводу и встала у проходной. Потоком, как обычно, шла первая смена. Я смотрела на рабочих и думала, кого попросить о помощи. Среди идущих выделялся очень высокий седой мужчина с властным лицом. Именно он обратил на меня внимание, вышел из потока, подошел ко мне и спросил: "Девочка, что ты здесь ищешь?" Я ему ответила: "Судьбу свою. Мне работать надо". Несколько минут он рассматривал меня, затем взял за руку и сказал: "Пошли". Я не знаю, какие чувства вызвала в нем худенькая девочка, единственным достоянием которой была толстая коса. Может, жалость, а может, что-то другое. Но когда мы влились в поток, я услышала одобрительные возгласы: "Данилыч внучку привел. Династия". Так мы шли по аллее по направлению к отделу кадров. На аллее я увидела портреты героев. Среди них фотография того, кто сейчас вел меня за руку. Я успела прочесть: "Мастер".
       Когда мы подходили к зданию отдела кадров, он вдруг повернулся и сказал: "Слезу пустишь - выгоню". - и мы вошли.
       Нас у него было трое подручных: я и двое мальчишек. Воспитатель попался крутой: и подзатыльники мы получали, и в вопросах дисциплины и нашего трудового воспитания был он беспощаден. Но мы его уважали и почитали как отца родного. Он нас всему научил.
       Прошло несколько лет, и я стала самостоятельно работать у станка. Станок был последней модели, универсальный фрезерный станок немецкой фирмы.
       На завод приезжало очень много делегаций, мы к ним привыкли и уже не обращали особого внимания. Однажды прибыла очередная делегация - из Москвы, - в которой было очень много пожилых людей, но среди них выделялся молодой человек, смуглый, напоминающий цыгана, с яркими темными глазами, очень быстрый и все время улыбающийся. Он подошел к нашему станку и начал беседовать с мастером. В процессе беседы мастер похвалил нас, своих учеников, и сказал, что мы все можем. Это была как раз моя смена, я стояла у станка. Приезжий вынул блокнот, нарисовал маленькую шестереночку и спросил: "А вот это она сделает?" - и показал рисунок. Мастер сказал, смеясь: "Она все может".
       Я, как помню, трясущимися от страха руками выточила эту крохотную шестеренку, мастер проверил, и, когда вбежал этот молодой человек, сказал: "Ну, вот", и протянул ему. Тот рассмотрел и воскликнул: "Отлично! Ей учиться надо" - и быстро исчез, забыв деталь. "
       Смышленый молодой человек, - заметил мастер, - Фамилия какая-то у него чудная - Келдыш". Поскольку вокруг нас были сплошные Ивановы и Сидоровы, эта фамилия врезалась в память. Но делегация вскоре уехала, мы его больше не видели, и на этом все закончилось.
       Где-то через год, а может быть, больше, приходит ко мне мастер и говорит: "Ну, вот. Девять человек завод посылает учиться в Москву. И тебя тоже". В эту минуту я не поняла смысла этих слов и того, чем они для меня обернутся. Прошло еще несколько дней, и мастер сказал: "Собирайся". Этот день остался в моей памяти, как очень грустный. Около проходной мы остановились. "Ты уйдешь в большую жизнь. Ты встретишь предательство, встретишь обман и очень много печального. Но помни: никогда не опускай голову, никогда. Иди прямо и помни всю жизнь: ты - рабочая династия". Потом он сказал: "Поклонись заводу". Я поклонилась цехам, которые высились передо мной, затем до земли мастеру, поцеловала его руку и, повернувшись, пошла в проходную. Когда я вышла на улицу, мне хотелось кричать, выть, только бы вернуться. Никакая учеба, ничего мне не было нужно. У меня было безумное желание вернуться в тот мир, который дал мне все: и радость, и ощущение жизни, и человеческое достоинство.
       На остановке стоял автобус, а вокруг него - восемь парней с опущенными головами, и ни у кого не было ни радости, ни тем более восторга, что он едет учиться в Москву.
       Экзамены я выдержала, набрала нужное количество баллов. Все ребята поступили. Нас распределили по самым престижным вузам столицы. Я попала на механический факультет, где была единственной девочкой. Училась хорошо, а по окончании получила распределение в НКПС и сдала на права машиниста. Мне даже дали должность - старший инженер. Но работала я недолго, потому что везде вокруг России уже полыхала война. И вскоре судьба определила меня в Управление НКВД г. Москвы и Московской области. Старое поколение в это время либо стрелялось, либо сидело, поэтому понадобились молодые специалисты. Это был новый призыв, в который я и попала. Когда вспыхнула война, центральный аппарат, естественно, уехал в Куйбышев, а мое управление осталось. Руководил им тогда комиссар Кубаткин, которого после войны расстреляли как участника "ленинградского дела", а впоследствии реабилитировали. Это был отличный руководитель и отчаянной смелости человек.
       Какие изумительные ребята окружали меня! Две трети из них погибли потом. Это были ребята, недавно пришедшие в органы и любившие свою страну больше жизни. Они отдали себя целиком, и я хочу низко поклониться всем, кто в те годы работал со мной в Управлении г. Москвы, кто был вместе со мной в это тяжелое время. Это были люди, в которых никто не посмел бы бросить камень, люди, которые не занимались никакими репрессиями. Благодаря им (и им тоже!) Жуков смог одержать свою победу. То же самое я хочу сказать и о милиции тех лет. Это были другие люди, не похожие на многих, кого я встретила потом. Они формировали батальоны и шли на фронт, и почти все погибли там.
       Когда заканчивалась война, меня направили в центральный аппарат. Против моей воли: я хотела остаться в управлении. Но приказ есть приказ. Меня оформили тогда в отдел по созданию чекистских школ. Так благодаря работе я побывала в Белоруссии, и в Прибалтике, и во многих других районах России. Мы брали в школы вышедших из лесов партизан или молодежь, которая хотела идти в органы. Это тоже было замечательное пополнение. Особенно запомнилась Белоруссия. Боль утрат и радость победы. Школу комплектовали из партизан. Это были чистые душой, преданные России молодые люди. Начальником школы был назначен Герой Советского Союза Валентин Нехлюдов. На торжественное открытие школы съехалось много известных людей: Стрельмах, Земякин и другие. Меня охватила огромная радость при виде молодого, честного поколения, которое придет в. органы госбезопасности. Позднее со мной встретился Машеров. Он проявил интерес к чекистским школам. Дал много полезных советов по программе обучения и оставил впечатление человека государственного ума. Уважение и любовь к белорусскому народу осталась у меня на всю жизнь. По работе мне пришлось довольно часто бывать в Белоруссии.
       Хуже было в Литве, где напали "лесные братья" и у нескольких живых курсантов вырезали сердца в виде звезд. Меня и остальных спасла подоспевшая войсковая часть. Тогда я воочию поняла, как страшен национализм, с которым я позднее столкнулась в Западной Украине.
       Но в 50-е годы на Ленинских горах открылся Московский университет, и я была направлена на оперативное обслуживание университета. Вот здесь я и познакомилась с академиком Иваном Георгиевичем Петровским.
       Работала я с ним в качестве его внештатного референта. Я тогда уже была в звании подполковника. Помню, пришла к нему в кабинет, представилась. Он был удивлен, что перед ним женщина. Он долго расспрашивал меня, что я заканчивала, и вдруг оказалось, что у нас много общих знакомых. Я была ученицей Штанге, был такой известный ученый. Хорошо ко мне относился и академик Образцов. Эти два человека были известны Ивану Георгиевичу, и он с интересом начал расспрашивать меня, какие предметы мне больше всего нравились. В процессе этой достаточно длительной беседы мы поняли, что духовно близки. Об этом он, кстати, сразу мне и сказал: "Я рад, товарищ инженер, что именно вы пришли ко мне, потому что у нас с вами очень похожие взгляды". Он был выходцем из известного купеческого рода. Смеясь, с широким по-купечески жестом, произнес: "И все-таки задачку я тебе подброшу. Как, решишь, госпожа инженер? Не убоишься?". Написал мне текст и протянул. В этих пределах я математику, естественно, знала и задачу решила. Задача была в какой-то степени ловушкой. Надо было определить прибыль от продажи крупной партии пшеницы. Мы оба от души смеялись, когда я сказала: "Я ж вам не Паратов, чтоб все на ветер пустить -торговать, так с выгодой!". Он произнес сквозь смех: "Похвально", обнял меня за плечи, проводил до дверей и спросил: "Ну, будем дружить?". "Будем, - говорю, - и работать тоже".
       Так началась моя жизнь в Московском университете.
       Шли годы. Иван Георгиевич всегда доверял мне полностью. Даже когда у него случился инфаркт, из больницы мне позвонил врач и сказал, что больной хочет видеть Елену Борисовну с разрешения своего начальства. Я приехала. К нему никого не пускали. Он лежал весь в проводках, рядом сидел врач. Иван Георгиевич дал ряд поручений по университету, затем глазами показал на тумбочку и прошептал: "Почитай мне сказки Андерсена". Я тихо читала "Новое платье короля". Менялись врачи, Иван Георгиевич задремал, и я неслышно ушла. Он любил эти мудрые сказки Андерсена. Потом он мне подарил эту книгу, двухтомник, в ней сделал изумительные надписи: "Моему дорогому, мудрому советчику..." и т.д. Очень ласковые надписи. После этого случая я часто навещала его в больнице, бывая с его женой Ольгой Афанасьевной или с академиком
       I
       И.М. Гельфандом, иногда приходила одна.
       Однажды, когда он уже вернулся после первого инфаркта, в моей квартире раздался телефонный звонок. Иван Георгиевич спрашивал, не могу ли я помочь в горе его большому другу. Приехать нужно было немедленно.
       Я тут же собралась и поехала. Работа уже закончилась, в ректорате никого не было, кроме дежурной. Когда я вошла, в кресле напротив Ивана Георгиевича сидел седой мужчина, который быстро вскочил и сказал: "Рад познакомиться". Петровский обратился ко мне: "Я представляю вам академика Мстислава Всеволодовича Келдыша".
       Кстати, до этого знакомства я много раз в газетах встречала эту фамилию и думала: "Вот как вырос этот парень!" Я узнала его не только по смуглости, но и по этим ярким, по-прежнему молодым глазам, хотя передо мной стоял уже седой мужчина.
       Иван, Георгиевич сказал: "У него есть сын Петр, единственный. Его надежда. Но он очень болен: тяжелейшие запои". Мстислав Всеволодович не говорил ни слова, только кивал головой, когда Иван Георгиевич объяснял, что Петр попал в дурную компанию, которая губит его. Это была компания из молодых людей, прожигающих жизнь, то есть как раз такая, которая уже сгубила и превратила в ничто многих молодых людей.
       Я сказала, что мне необходимо несколько дней, чтобы подумать.
       Для спасения Петра я привлекла своего большого друга, профессора Эдуарда Арменаковича Бабаяна, академика Снежневского, виднейших психиатров Морозова, Жарикова, то есть целую плеяду академиков, которые могли чем-то помочь. Были подключены самые крупные психиатры и врачи, которые занимались проблемой алкоголизма.
       И началась борьба за его сына. Мы побеждали. Он прекратил пить, он закончил мехмат и начал работать над диссертацией. К чести Мстислава Всеволодовича, я должна сказать, что он ни разу не воспользовался своим положением, ни разу не совершил ничего незаконного. Он мог сделать своего сына доктором наук. Но он считал, что это непозволительно: либо человек состоялся, либо не состоялся. Он был во всем таким: никаких материальных благ, никаких пайков, никакой одежды из ГУМа. Он всегда жил простой жизнью обыкновенного человека. Я всегда изумлялась этим его чертам, особенно заметным на фоне того, что я видела вокруг. Кстати, Иван Георгиевич был такой же.
       Помню, когда не было картошки, проректор по хозяйству предложил ему мешок. Он мне очень серьезно тогда сказал: "Ни ты, ни я никогда ничего брать не будем". В этом отношении он был человек очень строгих взглядов, что я полностью разделяла, ибо если ты что-то незаконно взял, то становишься зависимым.
       Борьба за сына Келдыша продолжалась. Жесткая. Все эти люди, которые уважали Мстислава Всеволодовича, старались вытащить Петра. Но этот грязный, полууголовный мир периодически опять-таки вырывал его от нас. В одном из писем Келдыш пишет о том периоде, когда нам показалось, что вот, вытащили...
       Я находилась на лечении в санатории Трускавец, где и получила это письмо: "
       Дорогая Елена Борисовна! Пишу Вам с некоторым запозданием, так как немного замотался. У меня образовался такой уклад времени, что свободного почти нет. Как Вы отдыхаете и лечитесь? У нас все благополучно. У ребят вполне хорошо. Петя за эти две недели ни разу не оставался в Москве и только один день пробыл с двух до восьми вечера. Атмосфера у них на даче очень хорошая и дружеская. Оба на практику устроились, играем с азартом в бадминтон. Я бываю у них с ночевкой два раза в неделю. В Москве очень жарко, а там можно вечер и ночь хорошо отдохнуть. Еще у них бывает второй дедушка. Больше никто не бывает. Видимо, Петя в Абрамцево не ездит. Вообще, я думаю, что моя беседа с ним, о которой Вы знаете, серьезно на него повлияла. В прошлое воскресенье, 13 августа, внезапно приехала Света. Я ее не видел. Видимо, они на даче или у родственников. Надеюсь, все обойдется. Надеюсь, все будет хорошо. Я сижу и мучаюсь над докладом, который надо сделать на сессии по случаю пятидесятилетия. Хочется сделать хорошо, а это трудно, и других дел, как всегда, хватает.
       Лизка у нас стала очень хорошая, ходит совсем хорошо. У нее прорезаются верхние зубки, и в связи с этим поднялась высокая температура. Это вызвало у нас всех панику. Вызывали врача, но он сказал, что все хорошо и нормализуется, и что она очень хорошая девочка. Вообще, она очень веселая и забавная. Второго сентября будем праздновать ее день рождения. Если Вы вернетесь, обязательно будем ждать Вас на дачу. Желаю Вам всего хорошего, лучше отдыхать. И надеюсь скоро уже Вас увидеть в Москве.
       Мстислав Келдыш 21.07.67"
       По-настоящему счастлив Келдыш был, когда он приезжал к своему сыну Петру и маленькой внучке Лизе. Никто бы не узнал сухого и иногда, я бы сказала, надменного Мстислава Всеволодовича. Он прыгал по ковру с Лизкой на плечах и хохотал, как мальчишка. В нем было столько доброты в эту минуту, столько любви к этому ребенку. Он был счастлив. Я помню, я как-то спросила его, что такое счастье, и он ответил: "Счастье - это когда я держу Лизку на руках, когда я смотрю на лицо моего сына и думаю об их будущем. Это мое счастье". Затем, улыбнувшись, добавил: "А еще наука. Ей я отдаю всю мою жизнь, без остатка".
       Беда Петра была в его безвольности, в том, что он был типичный русский безвольный барин, который все понимал, очень любил отца, но, когда кто-то из компании хватал его за руку и тащил, он поначалу отнекивался, держался месяц, два, три, но потом выпивал полрюмочки - и дальше уже шло на "ура".
       В общем, за эти годы мои отношения с Келдышем стали очень тесной дружбой, в которой он - благодаря влиянию Ивана Георгиевича - доверял мне буквально во всем. Он был человеком благородной души, умеющим дружить, и я иногда даже удивлялась той полной откровенности, с которой он говорил со мной. Это был патриот, человек, болеющий за родину, человек с трагической судьбой, не всегда понятый не только чужими, но и близкими людьми и, кроме того, редкий талант. Он мечтал о том, чтобы российская наука стала самой передовой в мире. Ради этого он не щадил себя. Иногда я говорила: "Почему вы работаете без отпусков?" - он никогда не брал отпуска. Он отвечал: "Жизнь человека так коротка, а мне так много надо успеть!". Он забывал обо всем, когда занимался наукой.
       У него была привязанность к молодому ученому, впоследствии академику Рему Викторовичу Хохлову. Мне казалось, что в Реме он видел то, что потерял в своем сыне. Рем формировался около Мстислава Всеволодовича. Я помню, как Келдыш пригласил Рема Викторовича на обед вместе с его женой Еленой Михайловной - благородной и умной женщиной, воспитавшей двух сыновей, двух замечательных ученых, - и помню, как он во время обеда подчеркивал какую-то особую простоту и доброту в отношении Рема Хохлова.
       А когда Рем, увлеченный альпинизмом, пошел покорять очередную горную вершину, Келдыш просил его, чтоб это было в последний раз. Последовавшая за тем трагическая смерть Рема в августе 1977 года для Мстислава Всеволодовича была тяжелейшим ударом.
       Больное сердце его связано с тем, что он страшно переживал из-за всего, что мешало науке, тормозило ее развитие и подменялось праздниками в честь какого-то руководителя. Вот это его убивало. Он радовался полетам в космос, космическим достижениям, но не терпел парадных запусков в честь какого-то события, например, дня рождения дорогого Леонида Ильича! Он любил свою Родину. Это была его мечта - чтобы мы были самой могучей страной в мире. И ради этого он не щадил себя.
       Келдыш был разносторонним человеком, что всех в нем и покоряло. Он занимался не только тем, чем должна заниматься Академия наук, он даже помогал Академии медицинских наук, Институт гидролиза ему многим обязан. Он вникал в каждую деталь наших открытий - это качество заметил в нем академик Жорес Алферов. Никогда не открылся бы ВМиК, если бы Келдыш не помог. Иван Георгиевич крепко сомневался, открывать ли, но Келдыш видел будущее в вычислительной математике, видел перспективу. Помню, он мне однажды сказал: "Придумайте повод, по которому можно собрать Тихонова, Петровского, ну и меня, естественно. Но в неформальной обстановке". Я пошла к генералу Коваленко, который был связан с "Мосфильмом", и сказала ему: "Что делать? Речь идет о факультете ВМиК. Во что бы то ни стало надо открыть его. Придумай неформальную обстановку, где можно собрать заинтересованных лиц". "Ладно, - говорит, - сделаем". Тогда только начал выходить на экраны "Крестный отец", и Коваленко попросил "Мосфильм" запустить "Крестного отца" для узкого круга. И вот мы приехали туда. Были все: и Рем Хохлов, и Иван Георгиевич, и жена его, Ольга Афанасьевна. Мстислав Всеволодович мне сказал: "Займешь Ольгу Афанасьевну, и будешь держать ее при себе", - она была против открытия факультета, на нее давил один академик, который не хотел, чтобы ВМиК открылся, считая, что вполне достаточно кафедры, которой заведовал академик А.Н. Тихонов.
       Я вцепилась в Ольгу Афанасьевну, взяла ее под руку, а Мстислав Всеволодович, взяв под руку с одной стороны Петровского, с другой стороны Тихонова, прогуливался с ними в антракте по территории "Мосфильма" и вел беседу в достаточно жестком тоне. После этой беседы Иван Георгиевич утром сказал, что будем открывать ВМиК. И академик Тихонов, придя ко мне с цветочками, сказал: "Ну и хорошо мы поработали".
       Факультет был открыт. И мы были удовлетворены своей работой. Следует отметить, что Иван Георгиевич оказался в весьма сложном положении, ведь механико-математический факультет МГУ был его любимым детищем, но на факультете существовала оппозиция, которая не поддерживала открытие факультета вычислительной математики. Петровский как ученый и государственный деятель понимал все значение и необходимость создания этого факультета, его перспективу и вынужден был принять правильное решение.Издав приказ об открытии ВМиКа, он одновременно вывел из структуры мехмата вычислительный центр и включил его в структуру ВМиКа. В принятом решении он твердо опирался на поддержку академика М.В. Келдыша, и только это помогло ему победить, о чем он сам сказал. Бескорыстное служение университету было смыслом жизни И.Г. Петровского, и сотрудники университета в любом ранге это понимали. Уважение к нему было безмерным. Когда он входил в аудиторию, студенты не только вставали, бурно приветствуя его, они его боготворили, а он смущенно благодарил их,
       Я. если продолжать о Келдыше, прекрасно помню, как твердо было решено в партийных органах закрыть факультет журналистики как несоответствующий профилю Московского университета. Тогда к ногам Мстислава Всеволодовича упала я и сказала: "Журналисты, которых готовит Московский А университет. - это фирма, это культура, это огромное духовное богатство, это не какие-то задрипанные молодые люди, а духовная часть общества". Мстислав Всеволодович снял очки и спросил: "А чего же ты хочешь?". Я ответила: "Если их выгонят, и они будут торчать в какой-нибудь забегаловке, мы получим не журналистов, а черт знает что, малограмотных людей". Он сказал: "Это верно". Я продолжала: "Факультет должен остаться и быть университетским". Он сказал: "Да. Скорее можно расстаться с арабским факультетом. Он действительно ни к чему". Об этом разговоре я сообщила И.Г. Петровскому. Он при мне позвонил Келдышу и активно поддержал идею оставления факультета журналистики в МГУ, объяснив, что ему как члену КПСС проще отстоять факультет журналистики, чем беспартийному Ивану Георгиевичу.
       Так что и этим журналисты обязаны ему. Через несколько дней - я не помню, с кем он говорил, кажется, с Косыгиным, - факультет было приказано оставить, - а я попросила включить меня в штат факультета пожизненно, ничего не требуя взамен.
       Следует отметить, что Ясен Николаевич Засурский хорошо "держал удар" партийных органов. Этот знаменитый декан факультета журналистики МГУ смело противопоставил себя личному другу Брежнева, председателю
       Гостелерадио СССР С.Г. Лапину. Лапин считал всех теоретиков телевидения вредителями, носителями "чуждого мышления", он говорил, что не берет ведь пример газета "Правда" с газеты "Нью-Йорк Тайме" - и на этом основании требовал уволить с работы автора книги о программировании Рудольфа Борецкого. Ясен Николаевич отстоял своего доцента Борецкого, как и других, вспоминающих об этом с благодарностью.
       Вспоминая прошлое, правы ли мы были, отстояв факультет журналистики? Прошедшие годы подтвердили нашу правоту. Если бы тогда лишились факультета журналистики в МГУ. то пошла бы цепная реакция, и университеты Ленинградский, Свердловский, Киевский и другие поступили бы так же и не было бы у нас в стране блестяще грамотных профессионалов-журналистов. Московский университет воспитал плеяду мужественных людей, проявивших себя не только в "горячих точках". К сожалению, многие погибли, и факультет чтит их имена и помнит Лазаревича, Листьева, Яцину и других.
       Теперь я хотела бы вспомнить о замечательном ученом, Андрее Николаевиче Тихонове, бессменном декане факультета вычислительной математики и кибернетики, дважды Герое Социалистического Труда (он участвовал в создании "Катюши"), прославившем себя рядом крупнейших открытий и работ, человеке редкой мудрости.
       Мы называли его нежно Тишей. Он был человек очаровательный в общении, но, одновременно, очень принципиальный, настолько, что умел из прижимистого Келдыша вытащить средства на свой факультет. Он много работал с Мстиславом Всеволодовичем, был буквально его правой рукой.
       Тихонов был очень своеобразный человек, с хитрецой, прикрытой простодушием, за которым скрывался редкий ум.
       Помню такой случай. Встречает он меня и спрашивает: "Вы когда едете к Мстиславу Всеволодовичу в академию?" "Да сегодня, у него там какой-то деловой вопрос". "А потом чаек будете пить?". "Да будем". "А я вот случайно и зайду". "А зачем, - спрашиваю, - вам понадобилось случайно заходить?". "Да вот открытие одно навертывается для России-матушки. А в последний раз, он мне отказал". Я: "Я не знаю, что вы придете?" Он: "Не знаете, удивитесь". "Удивлюсь", - обещаю.
       Референт, Наталья Леонидовна, (очень мудрая женщина, которую Келдыш высоко ценил и доверял ей) только мы закончили деловую часть, принесла нам по чашечке чая и говорит: "А тут вот Андрей Николаевич". Мстислав Всеволодович не хотел его пускать, но я возразила, что, мол, человек, наверное, по делу пришел. Не знал покойный, что мы в сговоре. Дверь открывается, и мы видим эту уютную фигуру, эти очки и эту милую улыбку - появляется Андрей Николаевич. Мстислав Всеволодович не выдерживает и тоже улыбается в ответ: "Чайку бы чашечку". Приносят чаек. Сначала речь идет о чем угодно, о птичках и цветочках. Келдыш терпит, потом не выдерживает: "Короче, чего надо?" Я: "Ну что вы так, человек просто зашел на огонек". "Сколько стоит этот огонек?". Андрей Николаевич: "Да ведь немного", - и бумажку ему. "Вот тут все расчетики". Мстислав Всеволодович мнется: "Дело-то вообще нужное, полезное, но денег мало". "Так такое ощущение, что из своего кошелька даете". "Из своего кошелька бы дал, если бы была такая сумма, и мне было бы проще". Андрей Николаевич на него подобострастно смотрит. Мстислав Всеволодович подписывает и тогда Тишечка говорит: "Ну что ж, гульнем! Сейчас пирожных закажу". Любил он сладкое. Берем наполеончик, берем трубочки и допиваем чай, после чего мы с Андреем Николаевичем тихо удаляемся.
       Вот таким был Андрей Николаевич.
       И ведь ссорился он с Иваном Георгиевичем из-за штатов. Но я помню, из-за чего они серьезно разошлись. Смешно, но это так.
       Иван Георгиевич очень любил смотреть на красивых женщин, всегда был очарован. Однажды он гулял на Ленинских горах с молодой красивой девушкой, и нес в корзине ее сиамскую кошечку. Как джентльмен. Вели они какую-то лингвистическую беседу. И в это время Тишечка тоже гулял: дело было после обеда, а он любил после обеда пройтись. Идет и видит прелестную нимфу, Ивана Георгиевича и корзинку с котиком. Вместо того чтобы идти по своей дорожке, он быстро пересекает линию и идет навстречу нашей паре. Как он мне рассказывал, на лице Ивана Георгиевича было полнейшее неудовольствие. Но Тишечка подошел и ласково, со всем присущим ему обаянием сказал: "Здравствуйте! Какой прелестный день". Петровский что-то буркнул неразборчивое.Тогда Андрей Николаевич еще ласковее продолжает: "Иван Георгиевич, представьте меня вашей внучке". "Я не числю вас в числе моих знакомых", - ответил великий академик, развернулся в бешенстве и удалился со своей спутницей. "Вот тебе за то, что ты урезал мои штаты", - подумал Тихонов, и, смеясь, пошел на факультет.
       Потом они еще по какому-то поводу переругались, и между ними наступило полнейшее неприятие друг друга. Павел Сергеевич Александров встал на защиту Андрея Николаевича, и таким образом два академика объединились против бедного Ивана Георгиевича. Это уже было серьезно.
       Я договорилась с молодым талантливым журналистом Георгием Кузнецовым, к которому все университетские ученые относились с доверием и уважением, кроме того, он бывал в доме у А.Н. Тихонова, объяснила ему, что надо помирить разругавшихся академиков для пользы университета и он мне должен помочь. Решено это было сделать на теперешнем социологическом факультете (тогда это был ВМиК). Я попросила комбинат питания прислать лучших пирожных (они все сладкоежки были) и лучшего чая. Иван Георгиевич прибыл туда, думая, что он будет один. Академика Александрова мы тоже не предупредили, как и Тихонова. Когда они все сошлись, мы проявили все чудеса дипломатии: говорили о величии науки, о том, какие они все замечательные, об их достижениях... Они уже забыли, что поссорились, расчувствовались и, наконец, поняли, что им нет причины не помогать друг другу. Уже потом, по просьбе П.А. Александрова, который тоже расчувствовался, был сделан снимок. Это был момент, когда мы действительно обожали друг друга. Для них, прошедших очень трудный путь, эти воспоминания были очень приятны, потому что это было время их дерзаний, время, когда они видели свое будущее, будущее своей Родины. Снимок вышел очень удачный.
       Но продолжим о Мстиславе Всеволодовиче Келдыше, он главный герой той передачи по телевидению, которая меня взволновала и из-за которой я решила рассказать то, что помню про старые уже времена. Впрочем, кажется, что это было только вчера. Иногда Келдыш приезжал ко мне домой на Садовое кольцо. Он уважал мою бабушку-латышку. Эта чудесная мудрая женщина согласилась жить у меня в семье и воспитывать моих детей. Он любил с ней беседовать по проблемам Прибалтики, а она кормила его разными вкусными вещами. Когда у него была редкая возможность, он просто, как он говорил, заскакивал на минутку к Альме Яновне, оставался не более получаса поговорить "за жизнь". Эта умная интеллигентная простая женщина умела действовать на него успокаивающе, она по-матерински понимала этого усталого человека. Она умела его слушать и успокоить, а ему этого и не хватало. В ней было тепло домашнего очага, с ней он был самим собой. Она же его боготворила.
       Келдыш возмущался отношением Хрущева и, позже, Брежнева к науке. Его убивало то, что эти люди не понимали, что нужно для России. У Келдыша духовный мир был огромен, также, как и у академика Тихонова, у Петровского, у Хохлова, у ныне живых Самарского, Капицы, и многих других, с кем я была знакома.
       Когда Келдыш услышал от Хрущева, что тот желает закрыть Академию наук, то он пришел не ко мне, а к моей латышской бабушке на Садовое кольцо и говорит: "Академию наук разогнать! Альма Яновна, подумайте!" Когда я вошла, то уже застала их в едином порыве возмущения Никитой Сергеевичем, в эпитетах по этому поводу они не стеснялись. И мне пришлось проводить с ними "профилактическую беседу". Но в целом ни Петровского, ни Келдыша нельзя было назвать людьми, критиковавшими советскую власть. Для всех нас было две советских власти: одна - это те люди, которые шли против Врангеля, переходили Сиваш и, когда гибли, не могли даже вскрикнуть, чтобы не выдать врагу идущих сзади. Были те настоящие коммунисты, и были Хрущев, Брежнев и их окружение.
       Я с большим уважением отношусь к Юрию Владимировичу Андропову, человеку, который ввел профилактику, как систему воспитательной работы, что дало мне возможность профилактировать много молодежи и сотрудников университета, и они стали достойными людьми России. У меня сохранилась часть их писем. Андропов был мудрым и интеллигентным руководителем. Келдыш и Петровский это понимали.
       Был такой случай. Келдыш заехал к Петровскому, они пригласили меня. Мы сидели и пили чай в маленькой комнате (это был как раз 65-й год, процесс Синявского и Даниэля), и за чаем я им говорю: "Меня беспокоит физический факультет". Встала и подошла к окну, из которого весь этот факультет виден. Стою и говорю: "Вот что, дорогие товарищи. Около физфака целая толпа орущих студентов. И она все время увеличивается. Что делать будем? Ведь сейчас они всей толпой пойдут к памятнику Пушкину. И что мы будем иметь? Половину исключат, а ведь они даже не понимают, что делают". Мстислав Всеволодович говорит Ивану Георгиевичу: "Ну что, пойдем?" Я говорю Келдышу: "Вам не надо идти, вас не знают, а вот Ивана Георгиевича знают и любят". Иван Георгиевич сквозь зубы сказал: "Вот идиоты!" Я тоже решила пойти на случай, если моя помощь понадобится.
       Мы подошли к физфаку, там была уже толпа - не протолкнешься. Я уже с ужасом подумала: "Что делать?" Но когда появился Иван Георгиевич - а я уже, кажется, говорила, что его любили, - и когда он сказал: "Пошли, пошли", - то вся толпа повалила за ним. В этой толпе тихонько шла и я. Иван Георгиевич вошел в поточную аудиторию, и пошел не на кафедру, а прямо на ступеньки сел. Он всегда так делал: либо на парту сядет, либо на ступеньки. Студентов в аудиторию набилась целая орава. И Петровский обратился к ним с речью. Он спросил: "Куда и во имя чего вы сейчас пойдете? Никто из вас еще не специалист, а так, незнамо что. Половина из вас двойки имеет. И я даже догадываюсь кто".
       Раздались смущенные голоса: "Откуда вы знаете?" - уже сразу перешли с политики на учебу. "А я обладаю таким даром - вижу. Вот когда вы специалистами станете, будете фигурами, сможете объяснить, чего вы хотите и как именно вы хотите изменить к лучшему, тогда вас поймут. А сейчас вы - дикая, разнузданная орда, да еще некоторые из вас пивка выпили". Не знаю, были ли такие, которые пивка хлебнули, но в задних рядах, где стояла я, заметно было некоторое смущение. Помощь моя не понадобилась. Беседа продолжалась часа полтора. Потом некоторые все-таки признались, что имеют двойки по математике и что их А.Н. Тихонов поставил. Иван Георгиевич начал возмущаться, как мог им Тихонов двойки поставить. Постепенно перешли уже на стипендии, на общежитие. В общем, я поняла, что это до утра продолжится.
       Так демонстрация была сорвана, и никто при этом не пострадал.
       Занималась ли я собственно арестами? Да. Студент физического факультета был снят в аэропорту с паспортом одной иностранной державы (я не буду называть какой, потому что мы сейчас вроде в Европу интегрируемся), он передавал действительно совершенно секретные сведения. Самое неприятное в том, что он не был дурным парнем, просто хотел уехать в Европу. Конечно, опытный агент иностранной разведки вышел на него. Он и выпить любил, и девочек любил... Сейчас он уже, наверное, на свободе. Жалко, что этот парень вот так погубил себя.
       Это и был единственный арест. А исключения из университета, к сожалению, были. Исключили несколько ребят, из которых один ревизовал учение Ленина, другой тоже чем-то таким занимался.... Но это уже было не с моей подачи. Ими занялись партийные органы, и после этого ни один человек не смог бы остановить их исключение.
       Особенно усердствовал секретарь парткома МГУ Ягодкин. Я помню, он не терпел меня и считал, что я подменяю партийные органы в работе с Иваном Георгиевичем. Точно так же меня не любил Виктор Васильевич Гришин. Но его я оправдываю. И я скажу чем.
       В Кремле было празднование какой-то годовщины. Я была на этом приеме. Там были Мстислав Всеволодович, Иван Георгиевич и Тихонов. Когда Келдыш и академик Тихонов увидели меня, то бросились навстречу и потащили к столу с бутербродами. Ну, стоим так интеллигентно, не напиваемся, бутербродики с икрой кушаем. Потом решили по залу пройтись. И вдруг вдали появляется Гришин. Идет и улыбается. Конечно, не мне, это он Келдыша заметил. Мстислав Всеволодович поворачивается к нам с Тихоновым и говорит: "Вот уж кого бы я точно не хотел видеть, так это его". "А что, - говорю, - делать, осталось несколько шагов". И, глядя на Тихонова, шепотом говорю: "Бесполезно, он не поздоровается. Как бы нам позора избежать? Разве что красиво свернуть куда-нибудь, хоть к бутербродам с икрой".
       И тут Мстислав Всеволодович круто разворачивается, хотя уже остается всего ничего, - и шарахается в сторону. Мы, съежившись, и желая исчезнуть с лица земли (особенно я как представитель соответствующих органов), следуем за ним. Тихонов, впрочем, тоже готов был провалиться под паркет: ему от Гришина нужно очень многого добиться для факультета. Ну не могли же мы оставить друга.
       Гришин увидел всю эту сцену полностью. Может даже видел, как мы с Тихоновым шепчемся. Он даже мог представить, что это мы увели Келдыша нарочно. Хотя все было так, как я рассказала.
       Чего у Келдыша никогда не было, так это холуйства. Даже в присутствии Берии (мне рассказывали живые свидетели) он всегда высказывал свое мнение. Он был аристократом духа и холуйства в нем действительно не было ни капли.
       У нас с ним вошло в привычку по возможности чаще видеться. Вечером 24-го июня 1978 года он позвонил мне и сказал, что недавно у него были товарищи, которые сделали очень интересное предложение, и он сейчас будет заниматься этой тематикой. Он пообещал и меня познакомить, только так, чтобы не было слишком удивительно для окружающих, что представитель КГБ участвует в научных разработках. Дело в том, что я всегда была в курсе всех интересных работ, и Келдыш об этом знал. Благодаря Ивану Георгиевичу, благодаря академику Белозерскому, благодаря Рему Хохлову я все время чем-то занималась, помимо своих непосредственных задач по обеспечению безопасности МГУ.
       Он даже называл имена тех, кто к нему заходил, но последующие события стерли из моей памяти эти фамилии. Помню, я спросила: "Почему у вас такой уставший голос?" Он ответил: "Мне сегодня что-то очень нездоровится, что-то очень давит сердце". "Так вы примите, - говорю, - что-нибудь". "Да черт его знает, куда я сунул эти таблетки, я их не могу найти". Он находился тогда в Жуковке. Я хотела приехать, на что он сказал: "Ну куда вы поедете? Машины нет, время позднее, отложим на завтра". От вызова врача категорически отказался.
       Надо сказать, что он избегал врачей и не любил обращаться к ним за помощью.
       Я снова звоню Келдышу. "Нет, - говорит, - лекарства не нашел, но боль, кажется, прошла. Нет, вот и опять. И снова пропала". Он пытался меня успокоить, говоря, что последнее время это у него бывает довольно часто, и он привык и не обращает внимание. Я стала настаивать на вызове врача. Наконец он говорит: "Нет, ехать в Москву надо. Вот, что я сделаю: доеду до милицейского поста (а пост в Жуковке был в 200-300 метрах от его дачи), а оттуда вам позвоню. Если боль будет продолжаться, наши братья милиционеры найдут способ меня доставить.
       Я говорю: "Это лучшее, что можно было придумать. В Москве Бабаян, и он поможет, если понадобится".
       Потом, помню, я села в кресло и стала ждать его звонка. Было очень поздно, все мои домочадцы легли спать. Но я упрямо сидела и думала: "Дождусь". И задремала.
       Меня разбудил резкий звонок. Я в каком-то ужасе открыла глаза и подумала: "Мстислав Всеволодович...". Я схватила трубку и услышала голос рыдающего мужчины: "Елена Борисовна! Елена Борисовна!" - и рыдания. Спрашиваю: "Кто это?" "Юрий Дмитриевич", - это шофер и друг Мстислава Всеволодовича. Он говорит: "Мы приехали из гостей со Станиславой Валерьяновной, дверь гаража открыта, машина на выходе, свет горит - и он лежит лицом на руле. Я открыл дверцу, и он выпал".
       В день похорон мне позвонил Петр. Я приехала в Академию наук, где стоял его гроб. Петр лично подвел меня к нему, я поцеловала холодный лоб Мстислава Всеволодовича и положила цветы. Петр стоял недалеко. Я показала ему рукой, чтобы он помог мне сойти. Когда он подал мне руку, я сказала: "Петя, уедем, и как можно быстрее". Я просто почувствовала, что у меня нет сил быть там. Все было кончено и думать об ушедшем было слишком больно, потому что я знала, каким изумительным человеком был Мстислав Всеволодович. И что потеряла Россия в лице этого ученого, я тоже прекрасно понимала. Я ушла сразу же. Не терплю поминок и нашей русской любви к мертвым. Живых должны любить. Тогда живые не будут искать лекарства, а им его подадут вовремя и не оставят умирать в одиночестве.
       Петр проводил меня до дома и, смотря мне в глаза, сказал: "А как я теперь буду жить без отца, как я буду жить с той виной, которую чувствую перед ним?" Я говорю: "Петя, твое несчастье в том, что у тебя никогда не было настоящих друзей. У тебя были только собутыльники. У тебя прекрасная дочь, Нонна, жена, от которой ты ушел по непонятной для меня причине. Одумайся. В память отца - живи так, как он мечтал". А Петя поцеловал мою руку, я только сказала: "Петя, родной, держись" - и мы расстались.
       Прошло некоторое время, и он звонит мне. Трезвый. "Мне, - сказал он, - очень тяжело". А я от окружающих слышала, что он по-прежнему напивается. "Как же так?" - говорю. В трубке долго молчали, и потом он сказал: "Не могу я без отца". И вдруг: "Спасибо за все доброе, что вы сделали для меня. Передавайте привет дяде Эдику". "Почему, - говорю, - передавайте? Ты и сам можешь ему позвонить". Он помолчал, и вдруг повесил трубку.
       Я не помню точно, дней через десять, а может больше, Петр трагически погиб. Вот так закончилась эта печальная жизнь способного, умного и очень доброго парня, но, к сожалению, совершенно безвольного.
       Думаю, что при сложившихся обстоятельствах, у Пети не хватило бы сил встать на ноги без отца.
       Я с уважением вспоминаю супругу Мстислава Всеволодовича - Станиславу Валерьяновну. Она ненадолго пережила мужа. Это была редкой красоты женщина, отличная хозяйка. Бывая у нее, я всегда испытывала удовольствие от царившего в доме порядка. Петр доставлял ей много горя. Он любил мать, но, к сожалению, болезнь уводила его от семьи, и он ни с кем не считался. Перечитывая поздравления Станиславы Валерьяновны со всякими событиями, удивительно теплые и добрые, я всегда думаю, что жизнь ее была трудной. Сестра Пети, Света, также страдала от болезни брата. Света, по большому счету, добрый и отзывчивый человек, и у меня создавалось впечатление, что ей не хватало отца, который всего себя отдавал науке. Но таков был Келдыш, и с этим им приходилось мириться.
       Я беру одно из поздравлений Станиславы Валерьяновны: "Дорогая Елена Борисовна! От всей души поздравляем Вас с праздником Победы. Желаем и в дальнейшем Вам много побед в работе и в личной жизни.
       Целуем крепко,
       Станислава Валерьяновна,
       Мстислав Всеволодович,
       Петя,
       9/V-65 года".
       У Мстислава Всеволодовича Келдыша была редкая простота в общении с людьми. Я помню, он навещал меня в больнице на Пироговке, где я находилась после операции, и медперсонал до сих пор помнит его таким обаятельным, как он умел смеяться и шутить. Недавно я проходила обследование и мы вспоминали о нем, как о живом. Такие не умирают, они живут в памяти. Я помню, он привез мне белые розы. Они были удивительно красивы и я печально сказала: "Как жаль, что они завянут". Келдыш засмеялся и сказал: "Мы их увековечим". И сфотографировал, а на обороте я при нем написала "розы от президента". Эта потемневшая от времени фотография напоминает о человеке большой души.
       Келдыш был очень дружен с профессором Э.А. Бабаяном, бывал у него дома. Когда у меня было немного времени, я тоже заезжала и мы вечером втроем сидели на маленькой кухне, пили вкусный чай и тихо беседовали на самые разнообразные темы. Келдыш был высокообразованным человеком и мог увлеченно рассказывать 6 разных эпизодах в своей жизни. Ему нравился Антуан де Сент-Экзюпери, его печальная и насмешливая сказка "Маленький принц". Читая ее, он говорил: "Улыбнешься и взгрустнешь". У Бабаяна было много книг и в эти тихие вечера мы видели другого Келдыша - мудрого и постигшего понятие высшей красоты. За внешней подчас закрытостью скрывался человек ранимый.
       Келдыш по натуре был очень обязательным человеком. Я, помню, попросила его достать редкое лекарство для известного профессора математики Куроша и буквально через несколько дней его шофер Юрий Дмитриевич привез мне лекарство домой с запиской. Помню, я мельком сказала, что никак не куплю открытку с видом МГУ, на другой день тот же Юрий Дмитриевич привез одну открытку и записку: "Елена Борисовна! В киоске была только одна открытка. Посылаю и передаю привет. Когда появятся еще открытки, куплю.
       16/IX-70 г. М. Келдыш".
       Он регулярно поздравлял с днем рождения, посылал дивные белые розы. Вот одно из его поздравлений: "Поздравляю с днем рождения и посылаю самые наилучшие пожелания.
       22 мая 1972 года. М. Келдыш".
       Сегодня я смотрю на подаренную им мне отличную фотографию с его подписью, датированную 25 августа 1967 года и вспоминаю того юношу, посетившего военный завод. Для меня это было вчера. Завод эвакуировали вглубь страны, а мастера убили фашисты, сожгли его дом. Осталась лишь память.
       На парадные похороны М.В. Келдыша на Красной площади я не пошла. Впервые в моей душе законопослушного офицера поднялся глухой протест против нелепой смерти замечательного ученого, истинного патриота России, мужественного и благородного человека. Я подумала, если бы при жизни так берегли, а хоронить "душевно" покойников умеем.
       Первого февраля 1980 года я вышла в отставку и поступила работать в МГУ на должность зам. проректора по внешним связям, а затем, пережив многое, связала свою судьбу с любимым факультетом журналистики Московского университета. Вера моего поколения в непогрешимость вождя и идей партии была чистой. Мы ничего не требовали взамен. Многие из нас отдавали свои жизни. Мы не занимали пост секретаря ЦК КПСС по идеологии и нам не надо сейчас стыдливо утверждать, что мы ошибались. Так, как Александр Яковлев (он, к сожалению, не одинок) они приносят покаяние. А зачем оно мне или моему другу, известному ученому, которого Яковлев сурово наказал по партийной линии, практически ни за что, по клевете, искалечив его жизнь.
       Светлой осталась в моей памяти короткая встреча с партийным деятелем Белоруссии Машеровым, так трагически и непонятно погибшим. Он истинно верил в то, что проповедовал, и хотел добра и процветания своему народу.
       В той России, которую мы постепенно теряем, было много хорошего. Нельзя полностью уничтожать такие ценности, как бесплатное образование, медицинское обслуживание, разрушать духовность, богатейшую культуру целого народа, чтобы потом собирать обратно. Бранспойтами, драками и убийствами директоров не спасешь промышленные предприятия от полного развала. Проводимые в стране реформы должны быть реальными и направленными на процветание, а не на разрушение. Я верю, что так оно в конце концов и будет, но важно какую цену заплатит за это наш народ.
       Иван Георгиевич открыл передо мной неведомый мир. Он просил меня, чтобы я присутствовала на всех его встречах с главами государств. Это были Джавахарлал Неру, Индира Ганди, Насер, много европейских глав. Но, на всю жизнь, я запомнила встречу с Альенде. Когда пили чай, я сидела напротив него, и он неожиданно ласково улыбнулся и протянул мне маленькое блюдечко из яркой меди, объяснив, что это медь его страны и он дарит мне. Я поблагодарила его и спросила, как он поступит, если оппозиция перейдет к активным действиям. И этот очень не военный на вид человек задумался на минуту и ответил: "Я буду защищать свободу с оружием в руках, пусть даже ценой своей жизни". Сказал он это совершенно спокойно, как само собой разумеется. Простилась я с ним, как с другом. На прощание он сказал, что будет рад видеть нас с Иваном Георгиевичем гостями у него на родине. Когда мы с Иваном Георгиевичем остались одни, он тихо сказал: "Хороший, мужественный человек. Но, к сожалению, этого мало, чтобы победить".
       У Ивана Георгиевича было удивительное качество - после беседы с человеком он, как правило, давал ему очень правильную характеристику - как-то быстро и объемно. Я как-то сказала: "И как вы это умеете? Прямо по-купечески полную цену всем способностям..." На что он ответил, смеясь: "Российское купечество весь мир, матушка, уважал, а меня весьма нелегкая жизнь научила оценивать человека при общении с ним. Да и очень горькие ошибки были". Я же извинилась за бестактность вопроса, на что он махнул рукой и по-доброму сказал: "Полноте, мы свои люди". Вот таким он был.
       Он был справедливым и никогда не опускался до мелкой мести. Не пересчитать людей, которым он помог в жизни, при этом делал это, не унижая их достоинства. Помню, однажды, в разгар экзаменационной сессии, мы вышли из университета на территорию. На одной из лавочек сидел юноша, сгорбившись и обхватив руками голову. Иван Георгиевич сказал мне: "Давай подойдем, а ты спросишь, что с ним?" Подошли. Я села рядом с юношей, тихо положила руку ему на плечо и спросила, чем можно помочь. Он взглянул мне в лицо и сказал: "Ничем. Все пропало, решил задачу своим способом, а мне тройку влепили, и я не пройду по баллам на мехмат". Он оказался приезжим из Сибири. Иван Георгиевич быстренько сел рядом и сказал: "А ну покажи решение". Прошло не менее часа, они оба забыли обо мне, решали, спорили. Увлеклись так, что повышали друг на друга голос. Наконец, я не выдержала и сказала: "Иван Георгиевич, надо решить с парнем чего делать?" Он сказал юноше: "Пошли". Тот подчинился, не догадываясь, что спорит с ректором. И они ушли, держась за руки и продолжая оживленно беседовать. Парня приняли, он блестяще закончил мехмат. Уехал и писал Ивану Георгиевичу письма. Вот таким был этот ректор, о нем можно говорить без конца.
       В процессе моего пребывания в Московском университете мне, естественно, приходилось сталкиваться с парткомом и решать вопросы, связанные с воспитательной работой среди молодежи. Я должна сказать, что университету повезло: как правило, это были высокообразованные, интеллигентные люди. Я по-доброму вспоминаю Валерия Горохова, Михаила Кулакова, Владимира Протопопова и особенно молодого химика Александра Александровича Шабанова, который в ту пору прекрасно понимал ошибки высшего партийного руководства. Сам же он был безупречно порядочным человеком с чистой верой в идеалы коммунистического будущего.
       Ивану Георгиевичу, по его словам, в МГУ было трудно общаться с Ягодкиным, а в ЦК КПСС с зав. отделом науки Трапезниковым. Как я понимаю, они слишком бестактно корректировали доклады Петровского на общих собраниях университета. Иван Георгиевич не нуждался в каких-либо корректировках. Это был мудрый руководитель. Лучшим доказательством было то, что любой сотрудник или студент мог беспрепятственно прийти на прием к ректору, и всегда был им понят. Ректор Петровский был беспощаден к лентяям, пьяницам, ну а о воровстве и мздоимстве вообще не могло быть речи среди любой категории сотрудников Московского университета.
       По выходным дням Иван Георгиевич любил устраивать музыкальные вечера (у него был редкий набор пластинок с классической музыкой, да и его жена неплохо играла на рояле). Всегда там была его ученица, математик, академик, хО.А. Олейник и я. Очень редко заезжал М.В. Келдыш и профессор О.С. Ахманова. Экономка Паня готовила очень вкусный ужин, и за столом Иван Георгиевич с юмором рассказывал о купеческих нравах. С большим уважением отзывался о своем деде, который построил гимназию, приют для бездомных и храм Божий в городе Севске, об отце, человеке редкого ума, прогрессивном и уважаемом, сделавшим много полезного для России, о династии Морозовых. Мы все весело смеялись, когда Иван Георгиевич рассказывал, как Варвара Морозова подарила своему сыну Арсению участок земли. Он пригласил известного архитектора и просил построить ему дом. На вопрос архитектора "в каком стиле?" Арсений вынул туго набитый бумажник и сказал: "О нас все стили хороши". Дом был построен в основном в мавританском стиле (ныне Дом дружбы с народами зарубежных стран). Когда Варвара приехала и взглянула на дом, то заявила: "Раньше я одна знала, что ты дурак, а теперь вся Москва будет знать".
       Мы с Ольгой Арсеньевной слушали, не переводя дыхание. Перед нами был мудрый государственный деятель, который любил и понимал Россию, ее историю и ее нужды. С его женой, Ольгой, мы полюбили друг друга, и когда сейчас я перебираю ее письма, мне больно, что ее нет в живых. Однажды вечером в выходной день я, Иван Георгиевич и его жена сидели в гостиной, и она поведала мне, как Иван Георгиевич при беседе с Сусловым категорически отказался от предлагаемой ему должности ректора, мотивируя это тем, что как беспартийный он не сможет руководить Московским университетом и партийными людьми. Сталин сказал, что это не его забота, партийные органы должны думать, как правильно строить с ним отношения. После этого Петровский вынужден был согласиться. В конце этого рассказа Иван Георгиевич улыбнулся и задумчиво сказал: "Это очень тяжелая миссия, но я не жалею, особенно когда кому-то можно серьезно помочь, возродить чей-то талант на благо России, и я счастлив, когда в актовом зале собираю очередных выпускников университета и они с дипломом МГУ уходят в большую жизнь. Мне и жаль расставаться, и радостно за них".
       На этих встречах в доме Ивана Георгиевича мы размышляли, что еще надо сделать в университетской жизни. В один из таких вечеров я сказала, что мне довольно трудно работать и за органы безопасности, и периодически милицейскими функциями заниматься, давайте не в райотдел будем звонить, а заведем свою милицию. Иван Георгиевич всплеснул руками и пришел в ужас: милиция в храме науки. Мстислав Всеволодович, который в этот день был там, улыбнулся и сказал: "Но надо подобрать милиционеров соответствующих, пусть они воспитательную работу проводят". Иван Георгиевич задумался. Ольга Афанасьевна сказала: "Ванечка, надо. А то у тебя на химфаке что-то взрывается и горит, ребята бузят в общежитии, надо интеллигентную милицию".
       Вопрос был решен, и мне было единогласно поручено подобрать интеллигентного начальника университетской милиции. Петровка, 38 мне помогла, вспомнила мои старые военные заслуги. Мы из пятерых выбирали. Чтобы во
       О взгляде была духовность. Нашли. Представили. Первое отделение МГУ воплотило необходимую культуру и опыт, который милиция прошла в годы войны. Университетская интеллигенция приняла их. Даже сегодняшняя милиция Московского университета, в лице полковника В.В. Береснева, выглядит неплохо. Хотя все, конечно, в нынешней обстановке очень осложнилось.
       Период, когда академик Петровский являлся ректором МГУ, был звездным в жизни университета. Избранный президентом Академии наук академик Несмеянов оставил Ивану Георгиевичу блестящее наследство. Никогда после не было там столько ученых, которых знал и чтил весь мир: Боголюбов, Колмогоров, Тихонов, Александров, Белозерский, Самарский и много других. Приезжали читать лекции Харитон, Зельдович, Ландау, блестящая семья Капицы. Ученые из-за рубежа также приезжали для чтения лекций и для встреч с Петровским и другими действующими академиками. Атмосфера в университете была какой-то возвышенной. Был достигнут высочайший уровень в методике преподавания, в открытиях, да и само здание, когда входили в него, напоминало храм. Не только своей ухоженностью и чистотой, но и каким-то духовным началом. Ивана Георгиевича Петровского я вспоминаю не только как ученого, но и как руководителя и изумительного человека. Его авторитет был абсолютен. Когда он выезжал за рубеж с лекциями, его встречали овацией. Он был неповторим.
       Иван Георгиевич погиб трагически, и мне довелось слышать его незадолго до кончины. Он позвонил, чтобы отменить ряд встреч с учеными и сказал, что едет в ЦК КПСС, куда его вызвал Трапезников. Я дала совет спокойно отнестись, если беседа будет носить "воспитательный характер". Он обещал. После встречи с Трапезниковым Петровский почувствовал себя плохо уже выходя из подъезда ЦК. Его направили 6 медпункт. Шофер Ивана Георгиевича, Яков Семенович, позвонил мне и сообщил, что приехавший врач скорой помощи горько сказал: "Ну как же ты меня не дождался, дорогой наш человек". Сердце отказало. Вот так он нас покинул. Долго оплакивал университет любимого ректора и до сих пор свято хранит о нем добрую память.
       Теперь, когда нет Ивана Георгиевича, я бережно читаю его письма и поздравления, как правило, заканчивающиеся словами: "Горячо желаю Вам здоровья, всего самого лучшего и также горячо благодарю Вас. И. Петровский". Эти утраты невосполнимы.
       Деканы факультетов являлись отцами своих студентов, доходили до судьбы каждого. Академик Рем Викторович Хохлов продолжил эту традицию. Но, к сожалению, трагическая смерть оборвала жизнь этого талантливого человека. Чтобы пресечь какие-либо досужие домыслы, я хочу ответственно сказать, что эти люди не были осведомителями и агентами КГБ, они были учеными и великолепными воспитателями в высоком понимании. Они растили новых Ломоносовых, бережно относясь к молодым талантам, они привили молодежи высокую духовность и любовь к своему Отечеству.
       Московский университет обслуживало несколько сотрудников органов госбезопасности. Это были люди с высшим техническим и гуманитарном образованием, безупречной честности и порядочности, пользующиеся заслуженным уважением ученых. Я вспоминаю о каждом из них с большой теплотой и не называю их фамилий только потому, что многие из них в настоящее время на гражданской работе, и я не хочу, чтобы клевета и грязь о работавших в КГБ коснулась кого-нибудь из них.
       Заканчивая небольшую часть своих воспоминаний, я хочу отметить, что горжусь тем, что работала в органах госбезопасности. Это была очень нелегкая, полная трудностей работа, но я встретила там много порядочных и достойных людей. Там я была по-настоящему счастлива. Допускала ли я ошибки в жизни? Да, допускала, но в ущерб себе, а не людям. Я хочу, чтобы новое поколение сотрудников ФСБ учло все то хорошее, что было в нашей работе, умение строить добрые отношения на оперативно обслуживаемых объектах, отношения на основе взаимного глубокого уважения, доверия и преданности своей работе. Я хочу, чтобы им верили, ценили и они всем своим существом, своей деятельностью оправдывали это. В органы безопасности, будьте милиция или ФСБ, должны идти только по призванию, где служение Отечеству является основой жизни.
       Фото: -
       Е. Козельцева с группой ученых на территории университета -
       Академики П.С. Александров, И.Г. Петровский, А.Н. Тихонов -
       Мстислав Всеволодович КЕЛДЫШ -
       Елена КОЗЕЛЬЦЕВА, полковник КГБ в отставке
.Автор
      

Новости

Во Владивостоке состоялась "Драка" Приморское Телевидение и Радио 07:40
За звание чемпиона Евразии по версии всемирной версии "Драка" спортсмены бились три раунда, но финский победитель турниров М-1 Global завоевал звание и чемпионский пояс.
       Традиционно на чемпионате был проведен благотворительный аукцион: перчатки с автографом голливудской звезды Дона Уилсона, почетного гостя турнира, были проданы за 95 тысяч рублей. Все вырученные деньги пойдут на развитие детского спорта.
       По окончанию турнира корреспонденту VL.ru удалось задать несколько вопросов Дону Уилсону, одиннадцатикратному чемпиону мира по кикбоксингу в трех весовых категориях.
Все новости

Темы рубрики

  • БАДМИНТОН
  • ОДИНОЧНАЯ КАТЕГОРИЯ
  • ТУРНИР
  • ВОЛАН
  • БАДМИНТОНИСТ
  • МУЖСКАЯ ПАРА
  • ОДИНОЧНЫЙ
  • ВСЕРОССИЙСКИЙ ТУРНИР
  • СОРЕВНОВАНИЕ
  • КАТЕГОРИЯ
  • ОТКРЫТОЕ ПЕРВЕНСТВО
  • РАЗРЯД
  • СВОИ КООРДИНАТЫ
  • ЗУЕВ
  • БАДМИНТОНИСТКА
  • ФИНАЛ
  • АЛЕКСЕЙ
  • СПОРТСМЕН
  • БАДМИНТОННЫЙ
  • ВАШ САЙТ