Искусство Архитектура
Берега Киева объединят через острова
"Парк - такая вещь, на месте которой всегда можно что-то построить"
С 1 февраля столичный ЦУМ закроется на реконструкцию
Искусство Дизайн
Итоги Недели мужской моды в Милане
Джинсовая одежда 2012 будет более разнообразной
Мода рождается в... лаборатории
Искусство Кино
Создатель Звездных Войн Джордж Лукас решил уйти из большого кино
Студия Universal Pictures празднует столетие!
В Киеве показали фильм "Ржевский против Наполеона" (ФОТО)
Искусство Музеи
Обзор новостей из регионов
Скелеты из шкафа
Культурную изюминку Донбасса готовят к открытию
Искусство Радио
"Вести FM" несутся в Нижний. ВГТРК начнет вещание нового информационного радио
Танцевальные фестивали "Радио Рекорд" переедут в Москву
"Радио Сибирь" 20 лет! 20 часов праздника в эфире!
Искусство Сценическое искусство
Римас Туминас. Биографическая справка
"Смертельный номер" в опере
Студенческий театр Адыгеи выступит в Ростове-на-Дону
<<   Январь, 2012   >>
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
  1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31  
Искусство: Изобразительное за сегодня

Архив рубрики

октябрь 2012
сентябрь 2012
август 2012
июль 2012
июнь 2012
май 2012
апрель 2012
март 2012
февраль 2012
январь 2012
декабрь 2011
ноябрь 2011
октябрь 2011
сентябрь 2011
август 2011
июль 2011
июнь 2011
май 2011
апрель 2011
март 2011
февраль 2011
январь 2011
декабрь 2010
ноябрь 2010
октябрь 2010
сентябрь 2010
август 2010
июль 2010
июнь 2010
май 2010
апрель 2010
март 2010
февраль 2010
январь 2010
декабрь 2009
ноябрь 2009
октябрь 2009
сентябрь 2009
август 2009
июль 2009
июнь 2009
май 2009
апрель 2009
март 2009
февраль 2009
январь 2009
декабрь 2008
ноябрь 2008
октябрь 2008
сентябрь 2008
август 2008
Воин России (Москва) , N001 20.1.2003
       КАРАГИНСКИЕ ОДИССЕИ.
       Борис Петрович АГЕЕВ родился 14 января 1950 года в деревне Кочановке Льговского района Курской области в семье колхозного механизатора и сельского врача. Учился в Глиницкой начальной школе и средней школе при Льговской селекционной станции, которую окончил в 1967 году. Был призван в ряды Советской Армии. После службы в 1971 году уехал на Дальний Восток. Работал грузчиком в Находкинском морском рыбном порту, плавал мотористом на судах Камчатского морского пароходства, работал в гидрографической службе Военно-Морского Флота техником на маяке острова Карагинского, что в Беринговом море. На острове написал первую повесть "Текучая вода", которая была напечатана в журнале "Юность". Писал затем повести, рассказы, очерки, публикуемые в камчатских и дальневосточных изданиях, в Москве.
       В 1984 году на Камчатке был принят в Союз писателей СССР. Окончил Высшие литературные курсы в Москве. Ныне живет и работает в Курске.
       Памяти Гены ДРЕМИНА
       Одиссей - тот, кто ищет путь назад (
       Из статьи)
       Кажется, не так давно это и случилось в окраинных морях, описанных и надежно опечатанных нашим государством. Великий океан один, людей много, пути их неисчислимы, а нужен лишь единый из путей... Старики советовали молодым не расслабляться и не искушать судьбу - воды-де и царь не уймет. Только море морем, а люди людьми, и, покуда и люди живут, и море на месте, вечно между ними пря - кто кого переборет.
       В этом месте пролив Литке, легший меж островом Карагинским и материковой Камчаткой, не очень-то и широк - около шестидесяти километров. От бывшего островного центра, поселка Ягодного, по закраешку Бухты Ложных Вестей и через стремнину проливного течения до Оссоры идти на моторной лодке четыре часа. Акватория внутренняя, домашняя, избитая привычными маршрутами, как огород тропками, однако море Андрею всегда казалась необъезженным.
       Он вышел из гостеприимного дома Ивана Килпалина, сел на берегу у самого устья речки Гнунваям, послушал ор чаек и крачек, роившихся над мертвой зыбью за устьем, поплескивание морской воды в береговую гальку и надеялся сквозь природные шумы расслышать далекий торжествующий вой лодочного мотора. Вот уж полдень, а Кеша Зимин все не объявлялся,
       В Ягодном раньше были и школа, и сельсовет, стояла электростанция с американскими движками от Акционерного Камчатского Общества. А поскольку остров теперь стал считаться необитаемым, то и поселок захирел. Только в одном из бревенчатых домов поселка у култука Гнунваям жил старый коряк Килпалин; тихий, сгорбленный туберкулезом, с персональной баночкой для отхаркивания. Жену его зарезал портновскими ножницами в припадке беспричинной злобы и по пьяной лавочке бывший зэк, занесенный на остров осенними бродячими ветрами.
       Иван слыл грамотным, имел какое-то образование, играл в самодеятельности на гармошке и даже некогда избирался председателем островного сельского совета. По давним и непроверенным слухам, он являлся потомком первого православного проповедника на острове: однако в приветливом бронзовом его лице явно не осталось ничего славянского. Видно, за верность неприютной теперь родине вся округа почитала его пожизненным комендантом острова Карагинского, хотя никто официально таковым его, конечно, не назначал.
       Посещение острова чужими возбранялось статусом пограничной зоны, и Андрею - хотя он и был уроженцем Карагинского, и уехал с родителями на восьмом году своей жизни - очень кстати оказалась газетная командировка, спроворенная друзьями журналистами. Что-нибудь напишешь, сказали друзья, вроде того, как цветет рододендрон, а не напишешь... Андрей вырос в семье вербованных рыбообработчиков островного рыбокомбината, жил теперь на других берегах, погружался в обыденщину жизни, как бы истираясь и засаливаясь во вращении дней, и детской своей памятью все чаще тянулся к дорогому месту, которое с годами из отдаления казалось еще более дорогим и манящим. Наконец, рванулся из гущины дел, забирающих и время, и душу, оторвался от погони за суетным и правдами и неправдами проник на остров, как прокрался. И так и нужно. У каждого человека возникает эта неодолимая тяга исчезнуть из текущего мгновения и вернуться к началам, где все казалось одновременно и ясным, и таинственным, и где оставлено, как клад, нечто бесконечно драгоценное; и нестерпимо хочется если не найти клад, то хотя бы обнаружить отблеск его тонкого подземного сияния.
       Он бродил по косогорам, спускался с сопок на отливную полосу, ходил среди тугих буртов морской капусты, вываленных на берег недавним штормом, гладил шероховатые теплые бока покойно лежащих на песке валунов, опять поднимался по долине Гнунваям до перевала через островной хребет, откуда его глазам открывалось дольнее дорогое море, и распахивалась глубокая бирюзовая даль. И долго всматривался он в ту сторону, где у мыса на россыпи прибрежных камней кипела вода и светло реяло вечное облачко водяной пыли, над которым - если еще приглядеться, задерживая дыхание до сердечного стука - вставал нимб бледной радуги.
       Вот это далекое облачко, как бы освященное особым знаком, больше всего и манило Андрея; и казалось ему, что в той радуге и в клубах того белесого водяного пара заключена загадка его детства. Ходить туда и близко не разрешал Андрею в детстве отец, да и приблизиться к радуге над камнями можно только на лодке со стороны моря.
       Он узнавал и не узнавал край, в котором возрос и который успел ребенком полюбить. Ходил, дышал сладостным воздухом с привкусом тлеющей на берегу морской капусты, и уже всей своей душой, насытившейся красотой острова и моря, хотел и нетерпеливо ожидал расставания с родиной, чтобы из новой дали по-новому и свежо пережить эти счастливые дни.
       Но Кеша запаздывал. Похоже, его обещание прийти на лодке из Оссоры в назначенный день по какой-то причине не осуществилось. Однако срок еще не окончился, и Андрей то и дело оглядывал пролив в надежде заметить приближающегося по морю Кешу. Один раз лодка ему действительно показалась, но, приглядевшись, он убедился в том, что по проливу движется по течению "жучок" - катер из тех вечных работяг моря, невзрачное надежное суденышко, что и тянет, и толкает баржи и плашкоуты, - на котором он и прибыл десять дней назад в Ягодное.
       Море было тихо, вода сверкала в свете полуденного солнца так ярко, что невозможно было взглянуть на ее обласканное светом и теплом лоно. За плоскостью Бухты Ложных Вестей, будто выстланной золотистой фольгой, синела черта проливного течения, а уже за нею в августовском мареве угадывался темный ореол испарений Оссоры и дыбились отроги Срединного хребта.
       Андрей посмотрел на роящихся в воздухе над зыбью чаек и крачек, посочувствовал их голодным крикам и встал с примятой травы. Вернулся в поселок, спрятавшийся на уютном низкорослом берегу в затишливой тени протяженного плато, в который раз за этот день походил мимо пустых домов в зарослях свирепой крапивы, мимо сараев и амбаров с выбеленными временем и непогодой деревянными стенами. Снова оказался у двух Ивановых юкольников на обрывчике култука, увидел на вешалах юкольников пластины кижуча и нерки. Сквозь висевшие икряные янтарно-багряные ястыки и рдевшие на солнце тонкие узкие плитки теши, казалось, можно было как сквозь цветные стеклышки рассматривать и море, и солнце, и поджухлую зелень лета, и разомлевших на жаре без работы нартовых собак, привязанных на колышки у самой воды - они вскочили и дружелюбно ощерились, - и самого Ивана, разделывающего нерпу, ночью попавшую в сеть.
       Рыбалка в култуке уловистая, но и хлопотная. В охотничьем азарте нерпы заплывают из моря в култук и откусывают лакомые головы у красной рыбы, угодившей в ячеи. Случалось им запутываться в сети и самим.
       Андрей опять завел с Иваном разговор о том, как раньше люди жили - многое истерлось из детской его памяти; да и хотелось знать, что происходило на острове до его появления на свет. Иван же рассказывать не умел, о прошлом говорил мало, односложно, и просто, приветливо улыбался, и в щелочках его косых глаз отсвечивала желтизна белков и стояла умная покойная печаль. -
       Мерикансы погатые, ружье тавали, патроны, виски. Ипонсы вотку тавали. Жить можно. - Это он о далеких концессионных временах с акциями и факториями; о временах, вошедших в историю острова
       Карагинского какой-то одной своей дозволенной стороной. - Теперь плоко; коряку, отнако, рыпу не разрешают ловить. Кута коряк без рыпы? Отнако ловим. Прилетит насяльник на вертолете, ругать коряка путет.
       Привычными движениями он подрезывал атласистую в пятнах нерпичью шкуру особым ножом с изогнутым наподобие сабельки острым лезвием, и сырая белая мездра, с кровяными шариками на ней, потрескивала под его цепкими, скрюченными работой пальцами. Черное мясо нерпы он тоже разделает на длинные лоскуты и так же подвесит в юкольник вялиться впрок, на корм собакам. -
       Гутит, слышь, -засмеялся своим покряхтывающим смешком и поднял глаза от голой нерпичьей туши в пролив. Добавил, передразнивая безымянного коряка из глупого уничижительного анекдота -скорей всего русского - которого якобы по радиограмме сняли вертолетом с оленьего пастбища в районный центр для закупки продовольствия: - Везут коряку протукты - тва ящик вотки и отин пачка чай.
       До Андрея не сразу дошло, что слух у Ивана не по возрасту отменный - музыкант все-таки, - а через минуту и сам в гаме чаек услышал рокот далекого мотора. Радостный, пошарил глазами по глади пролива, все не попадая взглядом в нужное место. Иван тронул его за плечо и показал рукой: там.
       Иван всю жизнь опасается всяких больших и маленьких начальников, милиционеров, инспекторов, отдыхающих в штатском, и всех прочих, коих одинокому человеку побаиваться не грех, и от которых всегда приходилось откупаться теми же рыбой и икрой, икрой и рыбой. Зрение его не испорчено, к тому же он природный охотник - и давно уже рассмотрел сидящих в лодке. -
       Кеша, отнако.
       Второго, сидящего у мотора, не узнал. Среди людей на северах издавно так повелось, что случайный встречный становится твоим самым забубенным другом, охочим на доказательство привязанности к тебе самым экзотическим способом. Андрею рассказывали, как некий оссорский горлохват, от которого соседи покоя не знали, пришел проситься в вытрезвитель, дабы его другу, там сидящему-ис которым он познакомился на рыбалке день назад, - не было скучно бы. Ну полюбился же человек! В таких делах нельзя изменить раз данное обязательство, невозможно каким-нибудь образом подставить другого под неприятности.
       Может быть, тому причиной простота отношений - люди на Камчатке большей частью пришлые и тянутся потому к крепости в жизни - а может, что-то иное. Да и по-разному бывает: самый проверенный товарищ вдруг даст слабину и рассорится с тобой навек - что говорит лишь о том, что подобное случается не только на северах.
       Родители Андрея и Кеши тоже познакомились на острове и, разъехавшись, продолжали навещать друг друга в отпусках и в тех частых перекочевках по жизни, на которые падок бывает северный житель в силу своего особого - полуукорененного - положения. Кеша отличался лихим нравом, еще со школьных времен предводительствовал ватагой оссорской шпаны, имел там кличку Уксус, несколько раз приводился в милицию за свои проказы, однажды едва не загремел и по серьезному делу, но даже отцовский ремень оказался неспособным изменить его характер.
       Но теперь-то он слегка остепенился и посерьезнел, листал учебники и готовился поступать в мореходку на механика. Судоводительскую практику Кеша освоил с детства - из рук отца - на просторах прибрежной акватории и уже считался надежным напарником в морских вылазках. В свою очередь и ему самому требовался надежный кадр, на которого можно положиться во всем, и, видно, на задней банке у мотора и сидел механиком прыщавый юнец - как раз вчерашний школяр и верный Кешин личарда из той, не до конца распавшейся ватаги, готовый шею сломить ради своего главаря.
       Мотор заглох, лодка по инерции прошла несколько метров и со скрежетом воткнулась килем в береговую гальку. Андрей подбежал, схватился за носовую утицу и поддернул лодку повыше на берег. -
       Как штык! - громко и радостно доложил Кеша, спрыгивая из кокпита лодки в воду в своих болотных сапогах с высоко откатанными голенищами.
       Как оказалось, пришли они с напарником не на Кешиной утлой "Казанке", требующей ремонта, а на чьем-то более надежном, осанистом "Прогрессе", тоже немало обшарпанном и изрядно бывшем в употреблении. По корпусу катера было заметно, что он пробороздил воды тысячи морей, выдержал с сотню лихих штормов, претерпел другие передряги и вонзал свой штевень в береговой песок тысячи стран. Хорошая была посудина. Ее вид придавал Андрею уверенности в благополучном исходе из Ягодного в Камчатку.
       Здесь выяснилось, что Кеша ушел с Камчатки контрабандой, не известив об отходе лодочную инспекцию Оссоры, и возвращаться им придется в соседний с Оссорой рыбацкий поселочек Кострому, где нет такого догляда. У Андрея, обрадованного встречей, еще не возникло никаких подозрений: в Кострому так в Кострому, от нее недалеко и до Оссоры, а где-то в гараже - везде ведь должны существовать запасные порты и базы - стоит приготовленный Кешиным напарником мотоцикл с коляской. -
       Андрюха, неужели это ты! - заорал Кеша, распахнув руки в стороны, будто не они с Андреем расстались несколько дней назад на оссорском пирсе -горячий от дрожи лодочного мотора на корме, от посвиста ветра в ушах, от нетерпеливого молодого желания выполнить свой долг и не подвести друга. Он прижал Андрея к своей широкой душе, не имея других возможностей выразить всех своих чувств.
       Андрей близко посмотрел в его бедовые глаза нестерпимо прозрачной синевы, в которые, казалось, наплескало из морских глубин той самой чистой ледяной водичкой, которая метит избранников моря раз и навсегда, и у него в ответ на Кешин любовный взгляд колыхнулось нежное чувство. -
       Эх и помчимся мы! Нужно у Ивана горючки попросить, чтоб с гарантией хватило. А, Иван?
       И тут же вскочил на обрывчик в траву и широко повел рукой вокруг, будто обнимая, как секунду назад Андрея, и эти горы с тонкими жилками во все лето не тающего снега в щелях распадков, слепящее небо, кроткое море, поселок и долину Гнунваям с тучными стаями парящих чаек - все то, над чем зыбко колыхался знойный муар и стояло древнее чуткое молчание, напитанное предвечерней истомой угасающего лета: -
       У меня сердце всходит, когда это вижу! Почему ты не художник, Андрюха! Ударил бы вдохновенной кистью. Ну хоть статью про это напиши... -
       Напишу, - пообещал, улыбаясь, Андрей, зараженный его артистическим восхищением и спокойной самоуверенной силой.- Вот приеду и напишу.
       Иван оставил свою нерпу, посмеивался на шумного широкого молодца, с лица которого не сходила белозубая улыбка с металлическим отблеском двух золотых фикс. Кеша не мог стоять на месте, вился вокруг, меряя песок кривоватыми крепкими ногами в болотных сапогах, всех тянул куда-то, будто застоявшийся молодой жеребец, залетал на траву, кидался на берег култука.
       Бензину Иван не пожалел и отлил из своих бочек в сарае в оба лодочных бака - в основной и запасной, а когда Кешин напарник добавлял в бензин масла, Кеша вытащил из рюкзака в лодке две бутылки водки и с торжественным по-царски жестом передал их Ивану. Килпалин обрадованно засуетился, сходил к юкольникам и вернулся с охапкой теши. -
       Ах, ты во-от как! - Кеша снова нырнул в рюкзак, поискал там и наградил Ивана двумя пачками сахару и буханкой черного хлеба.
       Что еще нужно коряку, кроме внимания! Иван сиял. Кеша похлопал его по плечу, неожиданно обернулся и посмотрел на море с готовностью к какой-нибудь проказе, так ясно отпечатавшейся на его лице. -
       Андрей, не здесь ли вы купались, как ты мне рассказывал?
       Андрей вспомнил, как в детстве, тайком от родителей, они вместе с дружком купались вечером в проливе, клацали зубами у чахлого костерка, разведенного из плавника на береговой гальке. Но не в этом месте, конечно, где их могли заметить родители из поселка. -
       А мы здесь попробуем.
       И не успел никто ничего сказать, как Кеша сбросил сапоги, верхнюю одежду, озорно оглянувшись -нет ли женщин, смахнул и трусы и, прыгая по гальке, вошел в воду, нырнул и поплыл в глубину пролива. И уже издалека зацепил Андрея: - Присоединяйся! Или уже слабо?
       Иван качал головой, кряхтел, цокла языком, представляя, наверное, что сейчас чувствует в холодной воде Кеша; Кешин напарник же, обмяв кожух мотора, будто опасался за его сохранность, даже из лодки не выходил.
       Андрей с дрожью ожидания последовал за Кешей, ледяная вода обожгла давно забытым холодом, обручем охватила голову, сжала грудную клетку. Стометровка далась с трудом, но затем Андрей почувствовал легкость и жар, поплавал еще, потом перевернулся на спину, широко раскинув руки и ноги, и успокоился в плотной соленой колыбели; смотрел в небо, не слыша своего невесомого тела.
       Ничего больше не стало, кроме моря, заплескивающего в лицо Андрею водой, и пустого прозрачного неба. Андрей будто находился на линии раздела двух стихий; плоский, почти невидимый со стороны, он сливался и с морем, и с небом, перетекая из одного состояния натуры в другое. В какую-то секунду почувствовал головокружение, кровь бухнула ему в голову. Суматошно забарахтался, перевернулся на живот и поплыл обратно к берегу.
       Кеша обогнал его, легко отмахивая саженки, сквозь пленку струящейся по лицу воды сверкнул на Андрея бешеным глазом и вдруг исчез. Андрей привстал вертикально в воде, оглядываясь вокруг. Кеши не было минуты две, и Андрей начал серьезно беспокоиться, когда рядом возник сноп брызг, Кеша вырвался из воды, будто из кратера вулкана вместе с выплесками кипящей лавы, заорал от восторга, хлопнул ладонями по поверхности воды, как из пушки выпалил: -
       Нашел! - Зычно высморкался и приказал Андрею: - Ныряй за мной, шас тако-ое увидишь.
       Андрей с ощущением тревожного восторга подплыл к тому месту, где исчез Кеша - его как бы втянуло в воронку водоворота, оставленного на поверхности вновь исчезнувшим Кешей, - ринулся вслед за шлейфом воздушных пузырьков, сорванных с тела Кеши, на шестиметровую глубину, к бархатисто темнеющему дну, на котором трепетали солнечные блики. Кеша первым достиг дна, медленно опустился ногами на гальку, сделал в воде знак Андрею следовать за ним и поплыл у самого дна, преодолевая выталкивающую силу соленой воды.
       Над дном облачками витал вынесенный рекой в море и еще не успевший осесть на гальку торфяной сор, лежал на гальке перенасыщенный солью до каменной тяжести древесный ствол, в рытвине дна покоился полурассыпавшийся костяк нерпы, у которого стояла размытая блинообразная тень - Кеша сделал над ней рывок всем телом, и в его руке трепыхнулась тарельчатая туша большой камбалины, взъерошила перья плавников, выпучила и без того уродливые, рассаженные по разные стороны плоского тела глаза, диранула пальцы руки черной шершавой шкурой верха, показав нежную белую изнанку туловища, и кинулась в сторону, поднимая со дна бурунчики мути.
       Еще успел Андрей восхититься Кешиными повадками - тот вел себя в воде, как свой: казалось, он может дать зуботычину заблудившейся акуле, пощекочет за жабрами кижуча, ко всему выразит свое отношение, всем своим нагим естеством влитый в этот подводный мир, он казался частью его, когда Кеша, наконец, завальсировал в воде над каким-то прямоугольным предметом, наполовину затертым галькой и замытым мусором, плотно лежащим в полого уходящем на глубину дне. Андрей коснулся его темной ледяной поверхности.
       Это был двухметровый - скорее похожий на шкаф или на огромный гроб - стальной сейф, лежащий кверху дверцей. В месте примыкания двери к корпусу сейфа нарос тонкий шовчик мелких ракушек, вокруг петель, замочной скважины, ручки двери и на ножках бугрились клубни крупных ракушек.
       Кеша подобрал со дна булыжник, стал сбивать ракушки с замочной скважины, в толще воды ухали звуки ударов. Уперся ногами в борта сейфа, дергал ручку двери; Андрей попытался помочь ему, вдвоем они из последних сил - не хватало воздуха - рванули еще. Хоть бы что скрипнуло. Кеша в сердцах напоследок ахнул булыжником по стальной махине и всплыл на поверхность. Андрей, ощущая непреодолимое давление воды на плоть - так, вероятно, бывает при родах, выскочил вон. -
       Лет сто не открывался, - часто-часто дышал Кеша, восстанавливая нормальное дыхание, - ракушкой как зацементировало, видел? Жалко, а вдруг там золото. - Он изобразил гримасу блаженства, хохотнул и двинул Андрея рукой в плечо: - Вот бы разбогатели!
       Сейф, конечно, был предметом, морю не свойственным. Оставалось гадать, как он сюда попал. Может быть, его когда-то вырвало из переборок утонувшего судна, годами волокло по дну, перекатывая и подбрасывая водой во время штормов - докатило-таки сюда, где он и залег в тихую впадину, врос в дно и замаскировался ракушечником. Что в нем действительно: ценности или ненужные бумаги? Или что-то еще, людям не известное, но более ценное, чем золото? -
       Надо бы заметить место, - сказал Андрей, - вдруг когда придете еще с тросом, выдерните на берег.А там его разобрать можно в два счета. -
       Э-э, Андрей, - лукаво хмыкнул Кеша. - Не тот это ящик, что ты подумал. Его только атомной бомбой и можно разворотить.
       Бог знает, что он имел в виду.
       Пора было и обратно. За пятнадцать минут купания тело потеряло первоначальный жар, холод леденил сердце.
       На берегу любопытствовали задержкой. Кеша поведал о находке в море, растираясь рубашкой, но Иван ничего не мог рассказать о сейфе; видно, происхождение его было действительно секретом.
       Андрей сошел к лодке и заглянул в кокпит. Механик Кеши, которого звали Петрухой - так он сам предложил его называть, - прокачивал шланги резиновой грушей. -
       Разве второго мотора нет?
       Петруха равнодушно пожал плечами.
       Нет так нет; хотя без второго мотора плавать опасно. -
       Пускай я сдохну, если этот мотор подведет! -вдруг загорячился Петруха, догадавшись о подтексте Андреева вопроса. - Десять раз перебрал, проверил, заводится с полвтыка. На дерьме не ходим, щас сам увидишь. -
       Что, в себе не уверен? - подскочивший к ним Кеша всмотрелся в Андрея и с ужимкой на лице подмигнул: - Тогда замнем для ясности.
       Хорошо ему было так говорить... -
       Ша! - закричал Кеша все с той же широченной улыбкой, не сходившей с его загорелого лица крупной бугристой лепки, пригладил мокрый ежик волос. - Отчаливаем. Дай погоду, комендант.
       Иван как раз вернулся из своего дома, где успел, видно, угреть себя стопочкой из Кешиного гостинца, и зачем-то принес гармошку. На просьбу Кеши закивал торопливо, сожмурился в сторону палящего солнца, но что-то там ему не понравилось. Иван осторожно кряхтел, опять смотрел в светлое небо и на далекие горы и мешкал со своим прогнозом. Что подозрительного можно было во всем этом великолепии увидеть? Кеша с иронией махнул рукой: -
       Коряк зря не скажет. Тогда давай отход.
       Кеша никогда не нуждался в разрешении отчалить, но польстил старику. Иван сокрушенно вздохнул - так показалось Андрею - и, наконец, разрешил: - Тавай.
       Сел в траву, когда на лодке уже готовились к отходу, заиграл и запел что-то полурусское, полукорякское - про юрких уточек и ладного смелого охотника. Подошли проститься с Иваном, сердечно с ним обнялись - Кеша одной рукой умудрился наиграть на гармошке "чижика", - столкнули лодку на воду, отгреблись на веслах подальше от берега и развернулись носом в пролив.
       Обязанности были разделены и до появления Андрея на борту, и ему оставалось исполнять роль балласта наравне с Кешиным рюкзаком и резервным баком, который кинули вперед, в отворенную дверцу носового лючка. -
       Сиди и наблюдай, - приказал Кеша и не смог не подковырнуть: - Потом напишешь в газету: "Пролив Литке переплыть - не поле перейти". И штормовку надень; у нас еще головы не высохли, на воде не заметишь, как просквозит.
       Уселся поудобнее за рулем, подергал рычаги, замер, опустив голову - сосредоточился на несколько мгновений, - потом обернулся и кивнул с восторгом внимавшему Петрухе: -
       От винтей!
       Мотор завелся с обещанного полвтыка, взревел, сизый дым выхлопа взвился за кормой и распластался по поверхности воды. Петруха торжественно вдавил черную блестящую кнопку реверса, лодка дернулась, присела кормой и пошла.
       Обернувшись к берегу, махали Ивану, сидящему с гармошкой на тропинке посреди высокой выгоревшей травы. Его одинокая сгорбленная фигура, издали похожая на недоросля, мельчала и скрывалась облаком вылетевших из култука чаек. Звук гармони сперва прорезывался сквозь рокот двигателя, замирал, опять слышался, но все тише и тише, пока не угас.
       Андрей мимолетно пожалел старика: опять ему оставаться одному в ожидании родственной души, опять прятаться от остальных, ненужных, опять работать с утра до ночи, чтобы не голодать долгой зимой. В эту минуту у Андрея не было никакого предчувствия, но именно эту минуту он с горечью будет вспоминать спустя несколько лет, когда через знакомых геологов узнает о смерти последнего коменданта Карагинского острова. Как догадались геологи, спустившиеся с перевала на дикий вой оголодавших нартовиков, Иван вышел на лодке в пролив, лодка опрокинулась как раз на зыби за устьем Гнунваям - на мелком месте рядом с тем сейфом, который обнаружил Кеша, - был, верно, под хмельком, да и не умел плавать, как и любой коряк, выросший на берегах холодного моря, с младенчества не располагавшего к купанию. Лодку унесло в море, а тело обнаружили на берегу у тропинки, ведущей к дому. Море приняло его чистую душу и бережно отложило на землю ненужную ему плоть.
       Похоронили останки Ивана Килпалина по-человечески - рядом с могилой жены на кладбище посреди кущ голубого кедрача, откуда видна днем просторная бухта, и ночью по обе стороны пролива перемигиваются два проблесковых маячка: один на мысе Семенова, другой на Оссорской косе. Из штатного карабина отдали последние почести, установили дощатую пирамиду с жестяной звездой, заколотили опустевший дом. И вместе с кончиной Ивана окончилась и какая-то очень важная часть истории острова.
       Но это было потом...
       А пока они понеслись!
       Стало свежо. Низкая плоская тень лодки бежала за бортом. Сквозь рев мотора слышалось шипение воды, а если свесить голову за борт, можно было видеть, как планка брызгоотбойника отсекала тонкий водяной веер, сквозь который проблескивала гладь моря. Чайки взлетали с воды перед лодкой, парили над ней, а потом отставали. Стаи резвых кайр низко проносились над водой и резко, будто по команде, сворачивали в сторону и увертливой струей взмывали в небо. Надоедливые крачки пикировали на головы ездоков с пронзительно-печальными и одновременно раздраженными криками; на мгновение зависали в воздухе, трепеща крыльями, будто стараясь заглянуть в глаза людей - и отлетали прочь.
       За кормой расплывался кильватерный след, выбулькивая с пеной, и синий дымок выхлопа. В чистом небе высоко стояло солнце, справа вдалеке тянулась полоска косы, и в Кешин потертый бинокль можно было разглядеть на ней редкие бараки с унылыми, выбеленными ветрами и непогодой стенами, их щелястые крыши с уцелевшими кое-где обрывками толи; посреди рослой жухлой травы вспыхивали лавы цветущего кипрея, пешие чайки устилали береговой песок живым шевелящимся ковром. Коса уходила далеко в пролив и только фермой автоматического маячка обозначала край. За фермой, собственно, начинался пролив Литке.
       Андрей еще в Ягодном засек время - четыре часа пополудни.Если все пройдет благополучно, к Костроме лодка подплывет в девятом часу вечера.
       Кеша нырнул рукой в рюкзак: -
       Вот тебе ножик и консервы. Чай в термосе. Давай, скирдуй. Очень жрать хочется.
       Оказалось, с утра не ели. Андрей приготовил снедь, нарезал пахучей Ивановой теши, разлил по пластмассовым стаканчикам горячий чай из китайского термоса, взрезал консервные банки, разложил и расставил все это за плексигласовым ветровым щитком на приборной панели. Лодка шла, не колыхнувшись, стаканчики с чаем стояли как влитые, и только рябь от дрожи мотора плясала на дымной поверхности чая.
       Чтобы освободить руки, Кеша накинул на руль тонкий кончик, а его свободную часть придавил сапогом. Сперва стал передавать куски повкуснее своему механику; тот нехотя принимал от него хлеб, рыбу, сыр и одной рукой расставлял это у своего бедра на кормовой банке, а другой рукой, будто привязанной к кожуху разгоряченного мотора, щупал гулкий пульс машины. Казалось, отодвинь его от мотора, как он тут же взопреет от беспокойства, беспомощно и слепо зашарит вокруг и обретет и зрение, и слух, только прикоснувшись снова к своему рычащему соседу. Потом Кеша принялся есть, с удовольствием разрывая крепкими зубами сушеную, истекающую жиром тешу, одним глотком выглатывал чай и тут же просил добавить. У Андрея тоже прорезался аппетит и, в отличие от Петрухи, который не ел, а вяло перекусывал, будто отдавая должное скучной необходимости, со вкусом поел и рыбы, и частиковых котлет в томате, и сыру, и гораздый кусок тушеной говядины.
       Нравилось ему это чаепитие в море на уровне воды.Нравилось, как надежно восседал в лодке рулевой. Нравилось, когда Кеша быстро поворачивал к нему круглое свое лицо с широкими литыми скулами и нежным абрикосовым пушком на коже щек, нравились его молодая бревноподобная шея с туго посаженной головой, косолапо стоящие на решетке настила ноги в сапогах, голые по локоть бугристые, лепные, крытые ровным золотистым загаром руки, лукавое поблескивание прозрачных глаз и легкая улыбка.
       Даже Петруха стал нравиться Андрею, его витание вокруг мотора. То Петруха просунет быструю ладонь к двигателю и мазнет в поддоне пальцем, проверяя, не каплет ли откуда масло, то пошарит за транцем, будто отцепляя какую-то надоедливую рыбу-прилипалу, то откинет на петле кожух мотора, и в опасной близости к туманно плавающему в воздухе маховику станет что-то подкручивать длинным-длинным ногтем на худом детском пальце - видно было, что ноготь специально отрастил для подобной надобности, - поправит проводки, проверит рукой силу искры и, не поморщившись, кивнет удовлетворенно - сила есть. А то сплюнет за борт, почешется под рубашкой и, озирая картину однообразной природы, коротко зевнет. Словом, без дела не сидел ни одной минуты.
       С такими спокойнее: один вовремя утопит и выдернет обратно черную кнопку реверса, в нужную минуту вздернет мотор на транец, чтобы пулей пролететь над мелко сидящими в воде камнями, в решительный миг почерпнет кухонным алюминиевым черпачком, лежащим в его ногах, набравшуюся в лодку воду; другой же, не дрогнув ресницами, проведет килем катера ровную черту меж двумя смертельными рифами. Хорошая мы компания, думал довольно Андрей, скитальцы морей, широкие, свободные люди, сам черт нам не брат.
       Нравилось и море, вольное, просторное и незлобивое. Забывалось как-то, что все-таки пролив. Однако норов один: все, что происходит в море по ту сторону острова, в трубе пролива как бы усиливается - если там тихо, то здесь и подавно штиль, если же там заштормит, то здесь заураганит.
       Лодка приближалась к невидимой черте, разделяющей тихие островные воды, застоявшиеся в бухте, и глубинно-кипящие, проливные. Пока что течение ничем себя не выдавало. Похоже на то, что лодка только заденет килем его приповерхностные слои и благополучно проскользнет к берегам Камчатки. Такой уверенности содействовало опять-таки природное спокойствие, дрема натуры. И даже легкие мутно-перламутровые облачка, возникшие в небе - а Кеша тотчас их заметил, - только утверждали это впечатление глубокого покоя. -
       Вздремну-ка я, - предупредил Андрея Кеша и действительно откинулся спиной на среднюю банку, завел руки под голову, одну ногу со стуком уложил на приборную панель как раз сбоку руля и деланно захрапел. Петруха любовно взъерошил ему волосы и восхищенно заулыбался. Андрей с опаской оглянулся на кильватерный след, но след был ровен, лодка шла прямо, руль намертво был зажат Кешиным сапогом. При такой езде грех было не вздремнуть.
       Андрея тоже слегка сморило, он по примеру Кеши закрыл глаза, но решил повременить с послеобеденным сном, когда представил прямо по курсу плывущее бревно или двухсотлитровую бочку с чем-нибудь вроде мазута, оброненную растяпой-матросом с палубы проходящего сухогруза. Столкновение с этими предметами ничего хорошего не обещало.
       Впрочем, и Кеша уже отдохнул, занял прежнее положение и отбросил кончик на решетку настила.
       Потом наклонился ближе к Андрею и прокричал, пересиливая рев мотора: -
       А вот мы с Дедом ходили! Только отплыли от берега, мотор - чпок! - и заглох. Прокладку пробило. А ветрюга в море. Я - прыг на весла, а Дед - ну перебирать мотор. Пока прокладку заменил и мотор завел, берег из глаз скрылся. Дед ничего, спокойный. Я, говорит мне, теперь тебя всегда буду вместо запасного мотора брать, больно хорошо греб.
       Дедом он уважительно называл своего отца. Жестикулируя, изображал его, как тот перебирает мотор и дергает шнур ручного стартера; изображал себя в мыле, упрямо гребущего против отбойного лихого ветра; изображал и сам ветер, как тот - ф-фи! - ерошил его волосы. А потом в заключение рассказа Дед с наглецой высунул кукиш за борт и показал его распахнутой пасти океана - выкуси!
       Между тем во время Кешиного артистического диалога в одном лице что-то случилось. Сперва нельзя было и понять - что. Катер едва приметно завилял, как будто вылетев на неровную поверхность: бывает, так по обледенелым старым застругам движется нарта. Все ощутимее стало покатывать с борта на борт. Вода потемнела, по ее спокойной минуту назад и атласистой глади побежали стремительные линии, обозначавшие грани выпуклостей и вдавлений, с остро взблескивающими бликами солнечного света. И тут же исчезла тень лодки, Андрей поднял глаза к небу и не узнал его.
       В небе сгущались пятна, исподу прорастающие мохнатой, почти предснежной чернотой, солнце тревожно замигало, прорываясь в расселины облаков, и в несколько летучих мгновений томная серебринка давешних облаков сменилась ознобной сумрачной лиловостью.
       А когда лодка застучала днищем о поверхность воды и трое ездоков ко всему прочему убедились и в том, что суденышко, на котором они плыли, косо вошло в самую прожилину течения, им почему-то одновременно вспомнилось осторожное покряхтывание Килпалина. Чуяла-таки корякская душа, что не все будет ладно.
       И вот ударил и ветер. Он зашел воровски против течения, с юга, взъерошил тугую гриву накатывающей проливной волны пенными завитушками и стал отпирать нос катера в сторону Оссорской косы, всплывшей далеко к северу, взматерел от тупой силы упорного мотора. Свет переменился; небо счернело, огрузло и низко навалилось на головы.
       Какие-то одинокие птицы продолжали качаться на волнах - кажется, турпаны, большие любители морской качки, кайры же и чайки еще раньше разнеслись в стороны берегов, и только мощный альбатрос, вспарив с вершины волны в небо, весь состоящий из вытянутого против ветра клюва и длинных молниеподобных крыльев, с удовольствием легкости стоял над морем, не шевельнув ни единым перышком.
       Внизу стало не до удовольствий. Ведь нужно было плыть: остановиться негде, да и пережидать ненастье в бездействии стократ опаснее, чем в движении. Лодку все сильнее колотило днищем о воду: мотор то взревывал, взбуравливая воздух оголившимся винтом, то хрипел и задыхался в натужной работе. Еще потемнело и стало так зябко от пронизывающего ветра, что Андрею пришлось натянуть на голову капюшон штормовки, а Кеше - облачиться в громыхающий складками брезентовый плащ. К тому же начался редкий тяжелый ледяной дождь, капли которого били по ветровому стеклу, смешиваясь с брызгами морской воды. Все больше воды захлестывало и в кокпит лодки.
       Андрей в подспудно нарастающей тревоге оглядел кокпит и похолодел. Только сейчас ему бросилось в глаза то, чего упорно не замечалось в начале рейса, - изнутри по-за бортами, куда обычно заводом вбиваются между шпангоутами пенопластовые блоки непотопляемости, зияла уродливая пустота. Андрей незаметно от Кеши растворил дверцу лючка и к темноте носового отсека разглядел резервный бак, пластиковую канистру с машинным маслом, какие-то веревки и пузырьки. -
       Кеша, - заорал он в порозовевшее от холода ухо соседа, - у вас спасательных жилетов нет? Или спасательного круга? -
       Зачем они? - радостно отозвался Кеша. - Место занимать.
       Как будто только места под спасательные жилеты на этом судне и не хватало! Андрей оглянулся на безмятежное лицо Петрухи, и нехорошие мысли забродили под капюшоном его штормовки. С мгновенным ужасом представил, что может произойти, если лодка опрокинется. По всем законам пустая консервная банка тонет незамедлительно, по ней, конечно же, никто не дождется траурного колокольного звона в здании Ллойдовского Регистра, которым издавна отмечают гибель морских судов. -
       А вдруг что! - не унимался он. Кеша приблизил лицо к Андрею, ослепив его сиянием глаз в полутьме надвинутого на лоб капюшона брезентового плаща: -
       Ты доплывешь до берега в этом жилете? Мы пять минут поплескались в Ягодном и то еще отойти не можем.
       Но Кешина правота ничего не значила. А если что-то произойдет у самого берега? Или человек вот из лодки вывалился, а плавать не умеет?Да мало ли. Как же можно выходить в море без подспорья на самый худой случай! Да есть ли мысли в этих непрактичных головах, о чем только думает эта мечтательная молодежь... И не новички в море, могли бы остеречься.
       Андрей был немногим старше Кеши - на девять лет - и уж молодым Кешу считать никак не мог, но короткое раздражение его немного рассеяло. Даст Бог, ненадолго эта круговерть. И не будет ли потом Андрей стыдиться своей опасливости, так похожей на обыкновенную трусость? Он ничего не сказал вслух, но только вспомнил, что это он, Андрей, просил Кешу снять его с острова в назначенный день, а Кеша именно эту его просьбу и выполнил, уклонившись от запрета лодочной инспекции как раз по причине отсутствия на борту того самого подспорья. Да еще не мог прийти на своей лодке, выпросил у кого-то "Прогресс", а в нем, может быть, слишком поздно не обнаружилось ни жилетов, ни блоков непотопляемости. Ведь море - это всегда риск, думаешь одно, выходит другое. Эх, чему быть, того не миновать, а в жилете ты или без... Оставалось безропотно молчать и надеяться на удачливость этих щенков. Все-таки Андрей переоценил их. -
       Не писай дугой, Андрюха! Кто в море не бывал, тот горя не видал. Слыхал такую басню?
       Кеша явно над ним посмеивался. Неуютно стало на сердце. Андрею на минуту показалось, что еще можно каким-нибудь образом вернуться на остров, переждать непогоду в тихом Ягодном, отсидеться в теплом Ивановом доме. Оглянулся и увидел, как сзади море сошлось с небом, как мрачно пучилась мгла, как верховым ветром в клочья трепало черно-лиловые занавеси, и до Ягодного показалось не ближе, чем до Камчатки.
       Но впереди-то было еще непрогляднее, еще горше. Какую-то особую неприязнь стал вызывать Кешин плюгавенький напарник, его ничего хорошего не обещавшая ухмылочка - как будто Петруха издевался над Андреевой душевной сумятицей. Только чаще стучал черпачком, отхлестывая за борт попавшую в лодку воду, и вел себя, в общем, обычно, будто бы ничего особенного не происходило: поглядывал по сторонам, поддерживая ладонью свободной руки мотор, и, наверное, сообщал машине дополнительные силу и мощность.
       Под броней брезентового плаща Кешу теперь ничто не брало - ни холод, ни мокреть. На его лице реяла широкая бесстрашная улыбка, и Андрей как-то нелогично, не отдавая отчета в своей непоследовательности, невзлюбил и его улыбку, и непобедимые, вызывающе твердые скулы, и льдистый просверк его варяжских глаз. Старался не смотреть на Кешу, даже отвернулся в сторону и жестко уперся руками в скользкую холодную приборную панель.
       И откуда такие берутся!
       Между тем колотило нешуточно. Андрею казалось, что под решеткой настила днище лодки было склеено из тонкого-тонкого органического стекла, сквозь которое отчетливо стало видно пенное струение с шелестом проносящейся внизу воды. Все время езды Андрей теперь подспудно ожидал звука раздираемого материала, страшного треска ломающихся шпангоутов и стрингеров вслед за этими ударами днищем со страстным причмокиванием: "п-пу", "п-пу", и уже приготовился оказаться в воде посреди руин корабля.
       Еще вот на что было похоже: будто Андрей сидит верхом на том самом голыше, который дети мечут по воде, подсчитывая количество "блинов", сделанных камнем до того, как опуститься на дно. Камень, однако, летел странно, враскачку.
       С посвистом ветра, дыбившего волосы Андрея под капюшоном, склон очередной водяной сопки догонял катер, с кормы накось подныривал под правый борт, заползал под днище, проходил вперед, задирая своей вершиной киль, и вылезал из-под левой скулы, а на его отполированной малахитовой поверхности возникала суровая пенистая борозда - след лодочного редана. Вместе с мотором, бортами и шпангоутами, сотнями заклепок, готовых после очередного удара пулями вылететь из своих насиженных гнезд, трое пассажиров суденышка падали в темный ждущий провал меж валами, лодка грубо билась днищем в неведомо откуда подсунутую под нее опору, штевнем и скулами корпуса вздымала двойной веер режущих, стеклянисто сверкнувших лезвий воды, ездоки же старались уберечь лица от тычка в собственные колена и нечувствительно крепко держались за что-то одеревеневшими от напряжения и холода руками. А потом с ахнувшими сердцами взметывались на вершину волны в жутковатом вираже -на одном лишь брызгоотбойнике - с ощущением того, что сейчас их либо закрутит штопором и бережно покроет волной, либо они с волны соскользнут, как камень с пращи, и уйдут в вечный полет. Чудом лодка выправлялась, на мгновение вставала на ровный киль, и в следующую головокружительную минуту, как будто набираясь нового воодушевления перед очередным прыжком в пропастину, лодка замирала, поверх ветрового щитка все трое заглядывали в черную утробу моря и снова ухали вниз.
       Каждый прыжок лодки и каждый удар днищем о воду казались жестче предыдущего, но затем в какую-то минуту происходил плавный спад - был, был-таки тот самый девятый вал, отсчитывающий темный ритм морского дыхания, ход непонятной человеку глубинной работы моря.
       Неподдельный страх, кажется, ощущал один Андрей. Ни Кеша, ни Петруха не проявляли такого явного беспокойства разгулом стихии, только уж не улыбались. Должно быть, напряжение подобной гонки их не миновало - ведь они тоже люди, - но они держали себя в руках, умудряясь сохранять обычный вид, и были уверены и в себе, и в моторе. И в лодке, конечно.
       Кто-то же задумал эту лодку в голове, начертил в бумаге абрис ее, положил размерения, изобразил целиком, связывая обводы будущего суденышка с толкающей силой навешенного на транец мотора; кто-то еще сплавил нужные металлы и прокатал в тугих вальцах лист нужной толщины; кто-то заправил необходимые для сборки части и детали лодки в умный автомат, и тот сшил края сотнями заклепок. Получилась полая прочная водонепроницаемая конструкция, ко всему прочему обладающая мореходными качествами, а вооруженная мотором в десятки лошадиных сил, она оказалась способна стать над произволом стихий и даже использовала произвол в пользу быстрого и устойчивого движения. Это казалось непостижимым. Более того, Андрею казалось, что лодка с мотором, как измышление человеческого разума, объединяла людей и натуру, помогала людям не только сохраниться в эпицентре природного возмущения, но делала их свидетелями в интимном деле поиска природного равновесия, открывая их глазам ранее не заметный процесс перетоков энергий и материй, процесс достижения нового равновесия, без чего не может существовать натура.
       Может быть, стоило хотя бы один раз в своей жизни попасть в такую переделку, чтобы обдумать все как есть.- Да под-дожди! - неожиданно крикнул Кеша, заиграл желваками и крепче сжал ободок руля. Андрей посмотрел на него вопросительно, однако Кеша обращался не к нему - к чему-то или к кому-то другому, что находилось за пределами лодки. Наверное, к самой сердцевине природного возмущения, к какой-то неведомой душе. Видно, для Кеши не существовало беспорядка там, где Андрею чудилась анархия погрома, он видел во всем неведомую Андрею стройность и очередность и был лишь слегка возбужден только одному ему заметным сбоем. Как будто призвал к прежнему порядку и даже припугнул кого-то голосом.
       Но что во всем этом мог увидеть Кеша? Скорее, это опять Андрей подумал за него, приписал ему свои мысли и ощущения. Кстати, как вообще он плывет без ориентиров, без компаса - бинокль не считается, что именно его ведет - птичий инстинкт или звериное чутье? И не заехал ли он куда-нибудь под Аляску!
       Андрей то и дело отвлекался на звук мотора - от его исправности слишком много зависело. В этом неровном дроботном звуке прощупывался смысл. Мотор то надсадисто - по-человечески жалуясь - задыхался, перебивая хрипом и ясно слышимым перезвяком колец и перестуком шатунов живой сердечный стук; то ликующе звенел, разбрызгивая за кормой дымные выплевки отработанного дыхания. Он как будто понимал, что от него - пылкого, горячего, железного, кропотливого - зависели жизни трех легкомысленных людей.
       Сколько они так шли - час, два или вечность... Во всяком случае, в воздухе ощущалось приближение какого-то предела. Может быть - Андрей почему-то это предположил, - они уже приблизились к середине расстояния меж островом и материком, и те силы, что уравновешивают взаимное притяжение родственных частей, именно где-то здесь и достигают своего пика.
       Это как горный перевал. Где-то здесь, над серединой пролива, непогода достигает своего апогея. Стоит миновать опасную точку, в которой все сошлось, как наступит облегчение, и на людей снизойдет ясность.
       Здесь в душу Андрея закралось предчувствие, что как раз в этой точке пролива в любое время года и в любое время суток воет ветер, хлещет дождем и мокрым снегом, кипит и ярится море, рассеивая лепестки пены, однако со стороны ничего этого почему-то нельзя увидеть. В иных пределах светит солнце, море покойно, воздух так чист и прозрачен, что можно свободно пронизать эту таинственную область взглядом и не заметить ничего необычного. Только приблизившись к черте, разделяющей свет и тень, разграничивающей настоящее и потустороннее, слишком поздно замечаешь все коварство этого не то оптического, не то физического обмана. Казалось, ящик Пандоры, натужно скрипнув, открывается ради пагубы человека именно здесь. Скрывая беспокойство, Андрей снова закричал в ухо рулевого: -
       Кеша, как с погодой было, когда вы сюда шли? Кеша вопроса не понял, мотнул головой: -
       Да разве мы пошли бы в такую слякоть! Он недоуменно и укоризненно - разве мы самоубийцы! - взглянул на Андрея и тут же снова впился глазами в то, что он называл слякотью.
       Нет, Кеша что-то знал и скрывал. Ведь он помечен, у него такие глаза. Тайну сердцевины нельзя выдавать непосвященным, потому и уклонился от правдивого ответа.Тяжело было рулить. Лодку сбивали с ровного курса и ветер, и течение, и своенравная волна. Андрей потянулся помочь Кеше, поддержал одной рукой хрупкий завиток руля, но Кеша томно завел глаза под срез капюшона, как бы поражаясь легкомысленности этого жеста, и Андрей отдернул руку, вспомнив, что руль вдвоем не держат.
       Но неужели Кеше действительно не страшно? Уж так молодцевато, по-гусарски, на публику работая, уверенно держится. А сам в глубине души надеется на тот же резервный бак, который не потонет в любом случае?
       И все же сквозь волну раздражения на Кешу пробилась искорка восхищения Кешиной повадкой - не показывает страха, сидит, легко поигрывая кажущимся детским в его руках рульком, то сбавляя газ, то выдвигая сектор газа до упора. И даже как-то бесчувственно относился к беспокойству Андрея и, презирая его за это беспокойство, пытался неуклюже утешить: не писай, дескать.
       Нет, гусь свинье не товарищ.
       Такие сиюминутные противоречивые рефлексии как будто заглаживали мысленные бездны, что открывались ненароком Андрею. Но не до конца.
       Еще Андрею казалось, будто лодка в этой точке пролива угодила в некий центр, скользнула на середину воображаемого Андреем зрачка, слепо уставленного ввысь; фокус и направление его находились где-то за пределами земли. Зрачок как бы не ощущал тяжести людей, копошащихся на его слюдяной поверхности, но сила напряженности взгляда того, скрытого во глубине вод существа, казалась Андрею такой невыносимой, что человеческие души, попадавшие в вектор этого взгляда, должны были исчезнуть, выжженные как бы излучением неведомого свойства.
       Люди же продолжали копошиться, охваченные азартом борьбы с натурой.Притом натура и не стремилась их победить: она показывала свою мощь безо всякой горделивости, как само собой разумеющееся. Как два часа назад она была спокойна и не отторгала людей - и они даже ощущали теплоту и естественность своего единства с нею, - так теперь, спустя некоторое время, в согласии с законами своего бытия, которые были, в общем, человеку понятны, поставила их существование под угрозу, опять же не замечая их вовсе. В цепи этих рассуждений Андрею чудилась пропасть, которая никогда не покажет своего дна и которая глубже самых глубоких океанских днищ. Здесь было чудо. В происходящем не чувствовалось никакой режиссуры или вмешательства извне посторонних сил - было лишь естественное действие чуткого и глубоко скрытого инстинкта натуры.
       В такие минуты, как кажется, люди и приходят к мысли о Боге. Только Он может защитить и поддержать смятенного человека, ничего ему не объясняя, ибо все это и есть Бог.
       И вдруг Андрею послышался чистый тонкий печальный звук. Он встрепенулся и осмотрелся вокруг, чувствуя свое сильно забившееся сердце. Он ощутил эту ноту своей сутью, а уж потом услышал поверх всего - поверх машинного клекота, всхлипов ветра и грохота воды. Эту тончайшую ноту никогда не сможет воспроизвести ни один из музыкальных инструментов на земле; источник ее, скорее всего, принадлежал иным мирам. Некие космические вибрации породили это сладкое пение. -
       Слышал? -
       Что? - Кеша не отводил глаз от среза плексигласового щитка, заплывшего влагой: поверх этого щитка ему открывались совсем иные бездны, реальные. - Что слышал?Он показался Андрею каким-то страшным перевозчиком из этого мира в небытие - руки твердо лежали на руле и секторе газа, глаза из-под складки нависшего на лоб капюшона горели холодным бесцветным огнем.
       Кешин полоумный клеврет дико скалился на задней скамье у грохочущего мотора, помахивал черпаком, впившись пальцами свободной руки во внутренности двигателя, во что-нибудь вроде раскаленной печени или хлюпающей селезенки.
       Андрей с трудом перевел дух, собрался с силами и попытался объяснить жестами и восклицаниями то необъяснимое, что ему было дано. -
       Ничего не слышал. Не мешай! - Это "не мешай" было произнесено чуть громче и раздраженнее. Некогда Кеше слушать всякие ноты.
       Мы сошли с ума, мелькнуло у Андрея. Вот здесь, в то самое мгновение, когда пропела нота. Разум разоружен! Что-то случилось, когда их пронизал звук, одновременно источаемый и морем, и небом, и космосом, и тогда люди, как после вспышки молнии, непоправимо ослепли, их мозг поражен, и теперь им остались одни какие-то биологические первобытные функции - есть, ходить, спать.
       Петруха мог действительно ничего не слышать в адовом шуме мотора, но отчего же остался глух Кеша, сидящий рядом с Андреем! Ведь он так пристально следил за сдвигами в тайных складах моря, что-то там видел, а значит, проникал во все, что с морем связано, и просто не мог не слышать ноты. Наверное, слышал, но ничего не скажет или из озорства, или опять же по признаку своей посвященности. Или на него все-таки подействовало?
       Андрей внутренне усмехнулся: а как же тогда я сам? Продолжаю мыслить, значит... И уже вспомнилось где-то читанное об этом звуке, который во время шторма слышат в море люди. Трепет возмущенных магнитных полей и пляска тонких энергий, которые сопутствуют волнению моря, вступают в резонанс и порождают ноту, что кажется неизъяснимо печальной и прекрасной.
       Кеша обернулся к Петрухе и громко о чем-то спросил. Петруха болтнул бак, от которого, как аорта, к мотору тянулся розовый шланг. -
       Минут на пять хватит.
       Кеша кивнул. То обстоятельство, что топлива хватит на некоторое время, а затем нужно будет переходить на резервный бак, каким-то образом входило в его расчеты. Он сбавил газ и, не отрывая взгляда от той невидимой черты, которую должен был пересечь килем лодки, наклонился к Андрею: -
       Переходи на весла.
       Андрей кивнул, что понял. Он озяб и истощился в пугливых мыслях и ему хотелось какого-то прямого действия, способного разогнать застоявшуюся в его жилах кровь, и пригасить то разгорающийся, то затухающий снова уголек инстинктивного страха. Правда, он знал, что сидеть на веслах в такой обстановке было опасно: потерявшую ход лодку может в одно мгновение заплеснуть волной, и задача гребца в том и состояла, чтобы держать лодку штевнем против волны, сохраняя возможность нужного маневра. Важно также не упустить секунду остановки и верно чувствовать спиной движение волны.
       Андрей перебрался на среднюю банку и взялся за ледяные рукоятки дюралевых весел.
       Кеша вытащил из носового лючка резервный бак и, не глядя, толкнул его по настилу ногой к Петрухе; тот размотал шланг с грушей и сунул наконечник шланга под сгиб колена.Вообще-то переменить баки в нормальных условиях не составляет труда: переткни шланги, прокачай воздух и тут же запускай не успевший остыть двигатель. Можно переткнуть шланги и на ходу - и Петруха наверняка об этом знает, - тогда мотор вообще может не остановиться. Но на этом корабле были свои правила.
       И была минута тяжелого ожидания, напряг воли, момент нервного срыва, когда бесстыдно разглядывался пустеющий бак, единственное, что могло, как поплавок, удержать человека на воде. Хотя для Ллойда каждый пустой бак из-под горючего, выброшенный на берег, опять-таки не повод для колокольного боя.
       Мотор смолк - как его отрубило. Андрей с замиранием сердца выждал, когда догнавший лодку пик волны сунулся под корму, шлепнул по транцу, подняв веер брызг; короткими, враздрай, гребками весел вертанул лодку и поставил ее носом против волны. Почувствовал, что перекрутил, и тут же поправился. Теперь необходимо быть бдительным и не допустить захлеста.
       В послемоторной тишине все услышали музыку натуры. Гудели полые стебли весел, сипел срез плексигласового щитка, ветер пинками отпирал в сторону лодочный нос, с гулом задувал и в уши, и в рот, харкал в кокпит водой и обрывал клочья пены с верхушек волн. Темно-зеленая с голубой грязнотцой вода в муаре морщин и пенных прожилок катилась перед ними, расшитая длинными белыми шипящими шлейфами. Мутное низкое небо дрожало и вихрилось над головами.
       Кеша неожиданно толкнул Андрея в спину: -
       Смотри, нерпа...
       В толще волны, вставшей сбоку лодки, вся в ореоле воздушных пузырьков во весь рост распласталась живая темная тень морского зверя. А через секунду - р-раз! - из воды высунулась женственная головка с черным пятнышком носа и уставилась на людей дивными фиолетовыми глазами - томными, влажными, немигающими, округло и правильно вставленными в эту головку. Андрею показалось, что они испуганно круглились от неожиданности встречи, как бывает с малыми детьми: кто такие, откуда появились, что это значит, нужно ли ждать от встречи плохого? -
       Кыш! - довольно рявкнул Кеша, пронзительно свистнул, и нерпа, вздрогнув светло-прозрачными прутиками усов, грациозно изогнулась ладным гибким телом и исчезла без следа.
       Оказывается, море не было враждебным для своих чад. Оно было обитаемо, и шторм не угрожал обитателям; скорее, эти чада забавлялись игрой с отеческой волной и не чувствовали никакого неудобства там, где Андрею мерещился разгул и погром.
       Тем временем Петруха прокачал шланг, огладил худенькими посиневшими пальцами все сочленения мотора, подергал проводки, наклонив голову; близко всмотрелся в разрывы контактов, зачем-то понюхал маховик в насохшей на него коросте прокаленной морской соли. Эти секунды казались Андрею минутами, все в нем и кричало и торопило Петруху: "Что там смотреть, железо и железо!" Из карбюратора капало топливо, перешибая своим резким запахом свежейодистый и грозовой запах моря. Наконец, Петруха закончил осмотр, удовлетворенно сплюнул за борт, вытер ладони о полы и без того мокрой штормовки, издал хриплый звук "хк" - и подернул шнур стартера. Мотор взревел, задымил, затрепетал и тут же заглох. -
       Что там? - закричал Андрей, возненавидев этого ублюдка, не сумевшего толком перейти на запасной бак. - Заводи еще! -
       Подожди, - голос Кеши был спокоен. - Горючку перелил. Ну-ка, Петро, прокачай без шланга.
       Петруха несуетливо уже делал то, что было необходимо: отсоединял шланг, подкручивал ногтем винтики, дергал шнур, подсоединял шланг, опять дергал. И мотор снова завелся. -
       Гого-го! - заревел довольный Кеша, будто поощряя воплем и правильные действия Петрухи, и Андрея, и ветер, и море, и лодку с мотором. И самого себя, конечно. - Суши весла, Андрей. Реверс!
       Не успел Андрей перебраться на прежнее место, а лодка уже вздрогнула и пошла на разворот на малом газу в белом пенном рванье, что моталось вокруг, будто облака птичьего пуха. Выждав момент, Кеша резко крутнул рулем и наддал газку. Лодка наклонилась бортом, ударилась о воду, но уже винт схватил гущину и вытолкнул лодку вверх во вдохновенном прыжке. У Андрея жалостно просело сердце, он клацнул зубами, слепо схватился за что-то руками, сзади восторженно ахнул Петруха, а уж на секунду показалось, что их путешествие здесь и закончится, как лодка выправилась, застучала днищем о волны -так в деревне раньше сбивали масло в большой бутыли, катая ее по коленам, и пошла, пошла, пошла...
       И снова мир заполнили жалобы мотора, бешеные удары, реющие в воздухе клочья пены и брызги воды.
       Но померещилось на минуту, что наступает вокруг изнеможение, что двинула на убыль молодецкая забава и обрезалась мощь, что-то где-то надломилось и убавило яри. Это ощущалось инстинктивно, угадывалось, на самом же деле явно ничего не изменилось, а может, еще сильнее забесилось и забурлило, засвистало и зашипело, размахивая знаменами, и затрубило новый, последний бой.
       Сзади пискляво запел Петруха, потом заорал срывающимся голосом, перекрикивая вой мотора и звуки природного путча, заголосил хрипло-бардовое, где-то Андреем слышанное: ...
       Взять такой разгон.
       Набраться сил, пробить заслон -
       И голову сломать у цели.
       Он голосил, как молодой петушок, пробующий первый хрипкий зов, махал кухонным черпачком, ладонь другой руки полуобнимала кожух горячего двигателя, глупая счастливая улыбка раздвигала его посиневшие губы, глаза сверкали, и весь его лик был осиян непонятным Андрею восторгом.
       Кеша мгновенно обернулся на его зов, откликнулся улыбкой и подтянул подражательным баском:
       Они сочувствуют слегка
       Погибшим. Но издалека.
       Не свихнулись ли они, не повлиял ли на них тот неземной звук? По спине Андрея побежали мурашки, ему стало по-настоящему страшно. Плохо угодить в шторм на хрупком суденышке, но еще хуже, когда экипаж на твоих глазах сходит с ума.
       Заметив удрученное состояние Андрея, Кеша двинул его кулаком в бок, бесцеремонно хлопнул по плечу: -
       Что ты такой кислый, Андрей! Мы же рядом. Пилот не дремлет, и штурман верно кажет путь. Обрати внимание, как хорошо штивает.
       Может, дело как раз в том, что в отличие от Андрея, что находился в лодке в качестве балласта -роль пускай и не почетная, но небесполезная на любом судне, - Кеша и Петруха работали, им некогда было думать о посторонних предметах, оба они не могли себе позволить бояться неизвестности и собственных ошибок. Да и привычно им штормующее море. Кеша прав в том, что они не одни. Невозможно представить, что случилось бы в подобном положении с одиночкой. Зря, наверное, Андрей на них злился.
       Пока Андрей оглядывался, готовый ко всякой новой неожиданности, и решал, что ему следует думать о своих спутниках, в недрах натуры действительно что-то стало меняться. Заметилось по звуку мотора - он выровнялся, запел. Значит, волнение моря уменьшилось. Андрей вопросительно посмотрел на Кешу, как бы ожидая подтверждения своим догадкам, но Кеша только выставил оттопыренный большой палец: мол, все в ажуре.
       Похоже, они пересекли-таки невидимую черту, обозначавшую и пик шторма, и - Андрей все больше утверждался в этой мысли - сердцевину течения, над которой происходят вещи, не объяснимые рассудком.
       Небо внезапно отодвинулось от поверхности воды, через несколько минут впереди по курсу высветлело, и вдруг ржавые шильца солнечного света проткнули в нескольких местах водяную мгу и стали в скатах побагровевших волн, осыпанных пенно-розовой зернью.
       Оказалось - уже вечер. Андрей отодвинул мокрый обшлаг штормовки и посмотрел на часы. По времени они должны подойти к Камчатке. Бродило в нем сомнение - а правильно ли шли или в угоду обернувшемуся ветру, как часто бывает, отклонились далеко в сторону. Не исключено, что могли лечь и на обратный курс. Но с облегчением понял, что солнце не перепутало сторон и находится на обычном вечернем месте, на западе. Что ни говори, у рулевого есть инстинкт.
       Первым из птиц появился альбатрос - похоже, тот же самый, потом замелькали редкие чайки, без крика летавшие над еще гневливым морем. Пока шли на лодке, не сбивая скорости, небо отлетало все выше. Иногда в раздавшейся щели меж облаками мерещилась громада берега, откуда проливался обредевший вечерний свет. Кое-где еще, правда, тучи нижней своей бахромой волочились по морю.
       И наконец это произошло - берег открылся разом, черно-сиреневый во впадинах прибрежных сопок, в освещенных солнцем теплых проталинах их
       склонов, в охряных набрызгах внизу, на тундре. Смурый песок береговой полосы с каемкой белой пены на нем, выброшенная волной железная бочка, дощатый барак в примятой штормом траве - все внезапно очертилось и прояснело, и вскружило голову от беспрепятственного погружения взгляда в расступившуюся милую земную даль, и вздохнулось по-земному нестесненно. Выскочили! -
       О-о, Самсятка! - подражая корякскому говору, неожиданно взревел Кеша, привстал за рулем и даже лягнул ногой среднюю банку, якобы поражаясь открывшейся картине; а может, и впрямь восхитился, ведь то, что они увидели, было действительно прекрасно. А уже подробно разглядывали, не спеша.
       За грядой прибрежных сопок высились далекие, вызолоченные солнцем горы, за неровную верхнюю линию гор опускался смеркшийся круг солнца, и спустя некоторое время после того, как лодка на полном ходу повернула у берега и понеслась к темнеющему на юге мысу, солнце ушло, и в том месте, куда оно скрылось, повисла прозрачная нежно-червцовая завесь, к которой жадно тянулись уставшие в сумраке шторма глаза. Море легло спокойно, будто и не было никакого волнения, над проливом разредилась тьма и высветлилась даль пролива, и лишь одно случайное скопище туч над той жутковатой серединой, которую лодка пересекла недавно, вспыхнуло тревожно-багрово, как подожженное на сильном ветру пропитанное спиртом полотнище, и сгорало за секунды своего падения, и усеивало черными хлопьями поверхность моря.Да, над серединой пролива продолжало твориться что-то непонятное. Островной хребет поднимался горбом, вершина горы грозно полыхнула в свете уже скрывшегося здесь, внизу, солнца, вспыхнула сквозь не улегшуюся в проливе дымцу отгремевшей непогоды; пятно освещенной вершины прощально легло в зеркальце бухты, задрожало и погасло и, как бы отзываясь этому прощанию, на оконечности мыса Семенова робко всплеснул первый сигнал проблескового маячка.
       Кеша тем временем сбросил плащ и остался в одной рубашке, уселся за рулем посвободней, встрепенулся бурно, отчего лодка опасно трепыхнулась, и еще крепче взялся за руль. Андрей вспомнил, что Кеша, как и Петруха, тоже находится в лодке без продыху девятый час. Было что-то в этих ребятах стержневое, негнущееся, неподвластное заурядной усталости.
       Лодка прочертила широкую свободную дугу, забирая волей рулевого далеко в сторону от берега и от грядки прибрежных камней, в которой - Андрей только сейчас заметил это - чернел корпус утонувшего в тринадцатом году прошлого века парохода Доброфлота "Кострома". Над поверхностью воды торчал бурый угол изоржавленной надстройки, море ходило в дырах иллюминаторов. Пронеслись над темнеющей в глубине длинной мертвой тушей судна, едва успев увернуться от опасно торчащего из воды обломка мачты, заметили шевеление маслянисто блестевших лоскутов морской капусты, обволокших корпус, и взяли направление на недалекий мыс. Вот на него-то и должен был выправить Кеша в конце рейса. Ошибка его составляла разве пять-шесть верст.
       Когда лодка огибала язык низкого песчаного берега, все трое увидели впереди в лагуне отсвечивающие в воде редкие огни рыбацкого поселка Кострома, названного так в память погибшего судна, по широкой заводи бродили отблески еще не погасшего неба.
       И с этого места, пока не скрылись из виду пролив и очертания острова, Андрей оглянулся назад, туда, где все погружалось во мрак. Он даже встал в лодке, пытаясь в последний раз увидеть то место в сердцевине течения, которое они пересекли недавно. Если бы это оказалось возможным, он вспарил бы в высоту, чтобы пристальнее вглядеться в глубины вод, дабы в свете затухающего дня обнаружить то ядро, из которого вырвалась наружу ярь натуры, вся ее безудержная, бесчинная и немерянная суть. Сейчас там где-то скорее угадывалась, чем виделась, оседающая субстанция, навевающая страх, мрачно пучились темные глыбы гор, искрился маячный огонек.
       Андрей вдруг испытал чувство глубокой радости и - он сперва даже сам не мог поверить в это! - смутное сожаление о том, что в путешествии через пролив, не предполагавшем сначала ни опасностей, ни страхов, ему неожиданно пришлось столкнуться с открытой свободной мощью моря - эта встреча вызвала в нем теперь ответное благоговение - и что путешествие все-таки закончилось. Он был одновременно и счастлив, и уязвлен своей беззащитностью перед силами натуры. И совершенно укрепился в особой мысли, что пусть в это мгновение середина пролива кажется чиста, и даже ясно виден безмятежный плеск маячка - на самом же деле там все кипит и клокочет, и свищет бешеная пена, и в редких разрывах туч случайному ездоку вдруг откроется звездчатое рубище ветхого неба.
       Кеша приказал заглушить мотор и пересел на весла размяться - нужно было бесшумно войти в глубину костромской лагуны, опасаясь, что настучат. -
       Что потерял, Андрей?- прошептал он, оглянувшись вслед взгляду Андрея. - О какой-то музыке ты мне кричал.
       Андрей сел напротив и шепотом же спросил: -
       Неужели не слышал? От этого звука моя душа перевернулась. Как будто из тебя самого исходило, и от моря, от неба... Даже мотор не мог заглушить.
       Кеша задумался, сосредоточился на минуту, как тогда, в начале рейса. -
       Это если вспомнить? Я больше мотор слушал. Хотя не могу сказать...
       Наклонился через борт, заплескал водой себе в лицо и на голову и - как обновился: заулыбался, заблестел зубами, белками глаз. Потом стукнул ребром ладони по борту и подвел черту: -
       Чудак ты все-таки, Андрей.
       Он оживился, повеселел, и нельзя было заметить по нему, какую серьезную работу он только что отпахал, нигде не сплоховал и довел-таки свой корабль до тихой гавани. Наверное, для него вот это и было главным. По нравам, которые были обыкновенны между Кешей и родителями - ни мать, ни отец могли и не знать, в какую аферу пустился Кеша. Случись что с ним, никто бы и не узнал о Кешином конце. -
       Кеш, а Кеш, - еще раз тихонько спросил Андрей, - скажи, только честно. -
       Чево-о? - радостно и ласково отозвался Кеша, омытый опресненной водой лагуны. Он с удовольствием пошлепывал по воде казавшимися игрушечными в его руках веслицами, воду загребал почти бесшумно, и только редкие капельки срывались с лопастей и булькали. -
       Скажи, тебе страшно было?
       При том, что Андрей в эту минуту постарался совершенно бескорыстно простить и Кеше, и Петрухе все свои недавние страхи -и ни за что бы не дал им проявиться из опасения бросить тень на чувство неподдельной благодарности, которое он теперь испытывал и к Уксусу, и к его верному Петрухе - после всего, что произошло в проливе, он любил опять-таки нелогично и этого дерзкого парня, и его не сдрейфившего напарника, и лагуну с тихой мерцающей водой любил, и запахи близкого поселка, плывущие в сумраке вечера, и гогот припоздавших домой гусей. -
       Как?
       Кеша еще шире улыбнулся. Петруха, расслабленно откинувшись спиной на кожух горячего мотора, многозначительно хмыкнул. Одна рука Петрухи была подсунута под кожух, будто под девичью короткую юбчонку, и млела там внутри на горячей истомной драгоценности, посреди истекающих жаром телес и атласных сгибов, а другой рукой он задумчиво ковырял в носу. -
       Ты что, Андрей, мы ж такие песни пели!
       Андрей не такого ответа ожидал. Но и в том ответе, что прозвучал, было что-то правильное и хорошее, равное по выразительности хмыканью Петрухи. Кеша с Петрухой и лодка с мотором были единым целым, думал Андрей. Люди опираются на силу машины: их уверенность и мощь машины создают облако воли, и там, в проливе, оно растворилось в красоте и в бешенстве натуры. Именно благодаря этому Андрей смог пережить незабываемые мгновения и очароваться ясностью этих мгновений. А боялся ли кто, то бабка надвое сказала. -
       Вот на "Казанке" пришлось бы туго, - вставил Петруха. -
       Что "Казанка", - сдержанно отозвался Кеша. - И на ней попадали, а как же. Вообще-то ничего был штормяга, хотя не тот, что в прошлом году. Помнишь, мотор оторвало вместе с транцем, плыли, считай, на одной пробоине? Под Оссорой ушли под воду, ты брел по дну и толкал лодку снизу, а я веслом правил.
       Петруха подыграл Кеше, важно закивал головой, да только детское в нем прорвалось - не выдержал, захохотал, хлопая ладонью по банке, и осекся, соблюдая тишину.
       Андрей сдержанно рассмеялся их завиральному пафосу, с благодарностью принял разыгранную сценку.
       Напряжение плавания потихоньку спадало, хотелось отдыха и даже ленивого покоя.
       Прошедший день оседал в памяти Андрея одной глыбой, как в перенасыщенном растворе на дно сосуда оседает один кристалл. Андрей знал теперь, что и посещение острова, и путешествие через пролив останется с ним навсегда. Перед его внутренним взглядом очертились и невытравимо ярко отпечатлелись картины прошедшего.
       И согбенная фигура старого коряка с гармошкой посреди высокой пожухлой травы - в воображении Андрея Иван Килпалин обретал способность к бессмертию, - и ровный ход лодки по сверкающей солнцем глади воды, с шипением брызг из-под планки брызгоотбойника; и особый низкий шум штормующего моря с рокотом ветра; и надсадный хрип, рыдание и хохот на пределе работающего мотора; и одичало-восторженная улыбка Петрухи, и горящие холодным огнем напряженные глаза Кеши под капюшоном брезентового плаща там, в середине расстояния меж двух берегов, и на пике судьбы и жизни.
       И поверх всего - чистый скорбный звук, пронзивший душу.
       Недавно родители Андрея после годичного перерыва в переписке получили письмо от Кешиной матери. Она оправилась от своего горя и со спокойствием, в котором сквозила смиренная печаль, сообщала о гибели своего дорогого сыночка и его товарища.
       Застигнутые штормом в проливе, они пытались прибиться к ближайшему из берегов, однако их лодку опрокинуло и затопило волной. Они боролись, сколько могли, и выплывали, помогая друг другу, и уже почувствовали под ногами твердое дно, но, как рассказали случайные очевидцы, именно тогда их и накрыл последний тяжелый вал.
       Не к добру море метит своих избранников.
.Автор
       Борис АГЕЕВ

Новости

В галерее АВЭК выставили лики святых в "3D" Комсомольская Правда в Украине 18:29
Портрет мамы Олега Лазаренко занимает отдельное место на выставке в начале экспозиции. Именно ей художник и посвятил проект.
       Интересует история Украины
       Художником Лазаренко был не всегда. Около 20 лет своей жизни он отдал дизайну.
       - Я изучал технологию, химические краски, а когда наша промышленность остановилась, мое я, как живописца, начало проявляться больше, - вспоминает Олег. - И я чувствую, что как живописец могу сказать больше.
Все новости

Темы рубрики

  • КОМПЬЮТЕРНАЯ ГРАФИКА
  • ХУДОЖНИК
  • ТЕКСТУРА
  • ИСКУССТВО
  • ГАЛЕРЕЯ
  • ЖИВОПИСЬ
  • ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
  • МОДИФИКАТОР
  • ПОЛИГОН
  • ТРЕХМЕРНЫЕ СЦЕНЫ
  • СЦЕНА
  • ПЛАГИНОВ
  • ПИСЬМЕННОСТЬ
  • ТУШЬ
  • НОВАЯ ТЕМА
  • РЕНДЕРЕРЫ
  • СЛОЖНЫЕ МОДЕЛИ
  • ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ПРОСМОТР
  • ДРУГИЕ ПАКЕТЫ
  • ВИРТУАЛЬНАЯ СТУДИЯ